Прощание с ангелами

Он же еще и уговаривает, словно Томас окажет ему любезность, если примет предложение; Герберт злился на Томаса, на себя и желал лишь одного: поскорее кончить разговор.

«Ну да, возможности экспериментов. Вот приманка, на которую я должен клюнуть».

Что-то в этом духе уже стояло однажды в газетах.

«Нам нужны педагоги, обладающие достаточной смелостью для экспериментов».

«Оставьте учителю учителево. Открывается широкое поле…»

«Школа — кузница нового человека…»

А потом…

— А кто поручится, что завтра у меня не отберут все предложенное сегодня? Один раз такое можно выдержать, второй раз — нет. Уж лучше я останусь внизу, там, где я есть. Я тяжел на подъем.

Внизу и наверху. Как будто об этом речь. У Герберта возникло сомнение: а разумно ли вообще назначать Томаса директором? Томас, как ему казалось, не может перешагнуть через обывательский скептицизм.

— Знаешь, твое вечное недоверие к государственному аппарату с течением времени начинает выглядеть как недомыслие, — досадливо сказал он, но почувствовав собственную резкость, добавил: — Никто не застрахован от ошибок — ни ты, ни другие.

— Сегодня ты представитель государственного аппарата, а завтра — вырванный гнилой зуб. Нет, — сказал Томас. — Я не хочу возвращаться в этот город. Слишком много воспоминаний меня к нему привязывает. Лучше их не оживлять.

Теперь следовало ответить: «Я вижу, что ошибся, предлагая тебя на замещение этой должности», но вместо того Герберт сказал:

— Может, я просто идиот, бегаю за тобой и стремлюсь доказать, что тогда не мог ничего для тебя сделать.

— Ну да, тогда это было для тебя рискованно, а сегодня нет.

Герберт взволнованно приподнялся, заметил, что люди прислушиваются, сел снова.

Его испугало, что даже между ним и Томасом встали неодолимые преграды. Макс и Анна живут в другом мире, там отчужденность не более как знамение времени, с чем приходится мириться. Но ведь у них с Томасом не только общие воспоминания, есть и другое, что должно бы привязать их друг к другу: общая работа, общие цели, общая борьба.

«Мы вдвоем, Томас, ты и я».

Безумие, безумие. У них никогда не было семьи. Мать оплела их всех тонкой сетью религиозности: общая утренняя молитва, общая застольная молитва, общая вечерняя молитва. «Благослови свои дары и гостем нашим будь». Общий выход к воскресной обедне. У алтаря — Макс, служка, а они, остальные — свита при коронации, — предводительствуемые матерью, торжественно шествуют ко второй скамье церкви Св. Духа в Забже. Пять мест на второй скамье впереди были их неотъемлемым правом, и стоило это право пять марок в месяц. Герберт замыкал шествие, сгорая со стыда, не глядя ни налево, ни направо, не отрывая глаз от Томаса, их младшенького, в матроске. Он, Герберт, вот кто обязан был сказать: «Я больше туда не пойду», но так и не мог набраться храбрости и разорвать эту сеть. Дождался, пока ее разорвет война. Утешал себя примером отца, который тоже покорно участвовал во всем, лишь бы его оставили в покое. Который готов был пожертвовать чем угодно — только не субботним вечером, он сохранял вечер для себя, несмотря на воркотню жены, он возвращался домой за полночь, но уже в шесть утра покорно вставал, разбуженный ею; не дать ему выспаться — такова была ее месть. Он с истинной страстью пел псалмы. У него был коронный номер — «Te deum…»[7] Ах, как он это пел, великолепно пел, еще лучше, чем «Любить Марию».