Прощание с ангелами

— Твоя поездка в зону, — сказал Ганс, — вызвала немало толков.

Макс отпил из бокала. Ему было неприятно, что Ганс заговорил как раз о том, о чем он предпочел бы забыть. Звонок Анны напугал его. Он побросал самые необходимые вещи в дорожный чемоданчик и помчался сломя голову на ее зов. Но по дороге он все больше и больше приходил к убеждению, что обманывает себя, если воображает, будто лишь ради Анны и мальчика так поспешно ринулся в путь. Звонок сестры послужил желанным предлогом бежать от собственных проблем. С того дня, как у него побывала Рут, его тяготило сознание вины, и он не видел способа избавиться от этого, не видел приемлемого выхода.

— Этой цели я себе не ставил, — отозвался Макс с некоторой досадой.

— В таких случаях решающую роль играют, как правило, не добрые намерения, а результаты.

Примерно то же говорил ему и епископ. За этими словами таилось высокомерие, претензия решать за других, предписывать, что дозволено, а что нет.

— У меня складывается мнение, — не отступал Макс, — что наши политики склонны опекать, как несовершеннолетних, людей, с которыми они делают политику. Они сами себя возвели в судьи и выносят решения о допустимом и недопустимом, о правом и неправом — все под вывеской гуманизма и демократии. — И, не удержавшись, добавил с едва заметной насмешкой: — Сколько мне известно, ты ведь тоже выставил свою кандидатуру в ландтаг.

— Не для собственного удовольствия, можешь мне поверить.

Макс радовался случаю сорвать накопившуюся досаду.

— Да, вы, политики, на веки вечные объявили альтруизм своей прерогативой. Но не считаешь ли ты, что только придурки, — он смаковал это слово, не входившее в его обычный лексикон, — не считаешь ли ты, что только придурки, ты уж извини, иначе не скажешь, в любом разговоре с людьми оттуда пытаются что-то выведать? Наша политика, сдается мне, страдает манией недооценки «зоны».

Анна заметила, как растет возбуждение Макса. Она знала болезненную чувствительность брата. Он нетерпимо относился к критике тех, своих действий, которые сам считал разумными. Она нашла поведение Ганса бестактным и сочла своим долгом поддержать брата.

— Они там исказили его слова, — вмешалась она.

Доброжелательность Анны свидетельствует о ее глупости, подумал Макс.

«Я страдаю такой ужасной бессонницей, господин профессор. Я ночи напролет должна о чем-то думать».

«А с каких пор вы начали думать, милостивая государыня?»

Поистине «вы заставляете людей томиться вечным несовершеннолетием…»

Эти слова Вестфаля, сказанные при их первой встрече, Макс не забыл до сих пор. Но только сейчас он понял, что, говоря с Гансом, имел в виду именно такое несовершеннолетие. А поняв, был ошеломлен.

— Не знаю, — сказал Ганс, — чего ради ты впадаешь в такую ажитацию, когда творишь со мной? К чему такие обобщения? У нас не существует политики en bloc, не существует унификации партий. У нас есть правящая партия и есть оппозиция, да и в них у людей есть свои мнения, и каждый вправе высказать их. Я отнюдь не за разрыв существующих контактов, напротив, мы заинтересованы в чисто человеческом сближении немцев с немцами. Но то, что ты называешь манией нашей политики, есть коренной вопрос существования нашего народа. Признать статус-кво — значит навсегда отказаться от единства нашего народа. А все разговоры о сосуществовании двух немецких государств преследуют именно эту цель.