Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.
- Автор: Зойрен Гюнтер, Плессен Элизабет
- Год: 1986
- Язык: русский
- Год: Радуга
- Переводчик: Валентина Николаевна Курелла
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.». Краткое содержание книги:
Я пнул ногой живую изгородь, кусты закачались, Эдмунд, широко раскинув руки, вцепился в ветки, пальцы его утонули в снегу.
— Я заберу все твои деньги из ящика, если ты сию минуту не встанешь, — пригрозил я, — если ты тут замерзнешь. — Может, это заставит его подняться на ноги.
— Чтоб у тебя руки отсохли, — сказал Эдмунд и вдруг с хохотом начал биться головой о снег, снег набрался ему в рот.
Он его сплюнул — я, дескать, могу забирать себе и его деньги, и золотые карманные часы, саван-то все равно без карманов.
Мать — она была в красных шерстяных перчатках, — по-ребячьи обозлившись, стала сыпать снег ему в лицо, пока он не замолчал. Я снова пнул живую изгородь, и Эдмунд съехал с нее вместе с широким валиком снега, после чего дал отвести себя домой.
С желудком у него было совсем плохо, выпивохи дали ему собаку, чтобы он глотал теплый собачий жир, вернейшее средство от язвы. Собаку мать должна была день-два вымачивать в уксусе, а затем зажарить, в воскресенье они собирались устроить в беседке пирушку. Эдмунд спустился в подвал, запихнул собаку в мешок из-под картофеля, а когда поднял молоток, Ава Цандер включила репродуктор на полную мощность, так что слышна была только музыка. Мать участвовать отказалась, не хотела поганить кастрюли; от вони потом вовек не избавишься, уверяла она. Эдмунд пошел с мешком к восьмидесятидвухлетней старухе, та подбросила дров в огонь и разложила собачину по кастрюлям. В подвале у Авы Эдмунд глотал теплый собачий жир, ему стало немного лучше.
Я теперь большей частью ездил в школу на велосипеде, самолет-штурмовик однажды обстрелял трамвай. На велосипеде было удобнее следить за небом. Осенью сорок четвертого школу закрыли. А затем пришло письмо от отца; он писал, что его переводят на запад. В тот самый пограничный район, где он начал с проверки паспортов.
Эдмунд на это сказал:
— Если он хоть что-то соображает, так переоденется в штатское и здесь переждет, пока все не кончится. — Он приискивал убежища, где бы отец мог скрываться.
Мы ждали, что он вот-вот явится. Но его не было. Он так никогда и не добрался до своего прежнего пограничного поста. Я представлял себе, что он снова будет жить в лесном домике, в комнате с серебряными рыбками в плафоне, где мы с матерью навещали его по выходным. Я вспоминал обычную картину, как оба смущенно сидят на краю кровати, дожидаясь, чтобы я ушел играть. Он вешал пистолет на спинку кровати — это означало: мне пора сматываться. Тут я уходил на час гулять и стучал, когда возвращался. Там он останется жив, думал я, когда Эдмунд говорил:
— Теперь они перебрасывают всех на запад. Это большая ошибка, им русских надо задержать, русских.
Я желал отцу, чтобы ему по старой памяти дали ту же самую комнату в лесном домике. Там никто никогда не догадается, на что его использовали. К нему будут относиться как к вернувшемуся с фронта.
Но затем пришло его письмо из Рохерата. Я пальцем водил по географической карте, и все впустую, вероятно, где-то за Айфелем, в Арденнах, какая-то дыра, чтобы ждать там американцев и оборонять каждый клочок земли, хотя бы голыми руками, когда выйдут последние патроны. Это вписывалось в созданную моим воображением картину, я слышал, как диктор по радио говорил о Сталинграде: «Шестая армия окружена, и у нее вышли все боеприпасы. Наши солдаты в рукопашной отбивают натиск врага лопатами и обледенелыми комьями разрытой снарядами земли. Героическое сражение с превосходящими силами противника близится к концу». Отец писал нам с запада: «…Мы здесь остановим войну. Отношения с местным населением хорошие. Они настроены не враждебно. Сейчас немного отдыхаем в деревенском трактире. Заеду, когда смогу. Пока что все тихо».
Он шел в своей длинной, по щиколотку, жесткой зимней шинели по заснеженной деревенской улице. Кожаный ремень был туго затянут, точь-в-точь как на фотографиях из Тильзита. У него не было с собой никаких вещей, только пистолет. Ава Цандер посыпала золой скользкий утоптанный снег. Когда он подал ей руку, теплый зольник от волнения выскользнул у нее из пальцев, но отец подхватил его. Я услышал голоса на улице, подошел к окну и увидел, как он хлопает в ладоши, выбивая золу из шерстяных перчаток. Но я не открыл окна. Я вышел из комнаты, потому что хотел побыть с ним наедине на улице, не хотел, чтобы меня оттерли при общей суматохе в тесной комнате. Он что-то слишком долго трепал меня по щеке шерстяной перчаткой, словно не вполне владел собой. Гладил меня по щеке, а сам смотрел вверх, на окно, не движется ли кто за занавеской. Мне в глаза попала зола, которую он не до конца выбил из перчаток, и правый глаз у меня заслезился. Я отстранился, а он продолжал гладить по воздуху, потом, заметив свою оплошность, замахал рукой, хотя в окне никого не было видно. Он махал как человек, который чувствует, что из-за гардины за ним наблюдают. Почему они не выбегают на улицу? Почему в доме стоит такая тишина? Входная дверь была открыта, он вглядывался в глубину узкой темной прихожей, где виднелась деревянная лестница, словно каждую секунду ожидал услышать торопливые радостные шаги по выкрашенным охрой, вытоптанным посередке ступенькам. Но на лестнице было тихо.