Парижские мальчики в сталинской Москве [litres]

Нельзя сказать, будто советские девушки были так уж недоступны. Конечно, к 1940 году исчезли крайности первых послереволюционных лет, когда за социальной революцией едва не последовала и сексуальная. В двадцатых остался “крылатый Эрос” Александры Коллонтай. Ее “Любовь пчел трудовых” не переиздавали, а идея отмирания семьи при социализме была давно отвергнута. В 1940-м трудно было поверить, что еще пятнадцать лет назад Полина Виноградская считала вполне допустимым многоженство и многомужество, если только это не противоречило интересам советского государства.258 Забывались анекдотические истории про общество “Долой стыд!” и “вечерки” в рабочих общежитиях, куда приходили девушки, “готовые ко всему”259.

Государство, запретив аборты и ограничив разводы, пыталось поддерживать общественную нравственность, заменив собой почти уничтоженную православную церковь. В хороших семьях девочек воспитывали стыдливыми, а мальчикам не рассказывали самых элементарных основ половой жизни. Однако реальная жизнь в советской стране была далека как от патриархальной строгости, так и от революционной аскезы.

Мур и Аля приехали в Москву из Парижа, “города любви”, где “невинностью” тяготились, как ненужной обузой, и стремились сбросить ее поскорее. В Париже трудно было встретить девственника старше семнадцати-восемнадцати лет260, хотя женились обычно уже после двадцати пяти.

Мур будет с тревогой писать: “Неужели я потеряю мою «virginitè»[30] (re-sic) только с моей «legitimè»[31] (re-re-sic)? – Это, по-моему, было бы крайне плачевно”.

Французские нравы некогда шокировали его строгого отца: “…в вагоне из десяти пар девять целовались. И это у них центр всей жизни”261262, – писал Сергей Яковлевич в далеком 1912-м. Но за несколько десятилетий существования Третьей республики нравы не стали строже. Почти половина мужчин пользовались услугами проституток, причем опрос проводился среди посещающих церковь женатых мужчин-католиков.263