Михаил Катков. Молодые годы

Центром притяжения и неослабевающим источником уз товарищества в кружке был, несомненно, сам Станкевич. Уйдя из жизни в 27 лет, он остался в памяти всех когда-либо знавших его людей человеком замечательным и незаурядным. Его личность современники рисуют в удивительно похожих выражениях уважения, искренней симпатии и благодарности. «К Станкевичу, — вспоминал Катков, — как нельзя более идет слово поэта: Gemeine Naturen zahlen mit dera was sie haben, schone — mit dem was sie sind [Вульгарные натуры платят тем, что у них есть, прекрасные — тем, что они есть сами (нем.)]. В этом человеке заключалось что-то необыкновенное, обаятельное, живо говорившее и тогда, когда он молчал. В нем была сила, приводившая в связь и согласие самые разнородные элементы. Мы надеемся со временем познакомить ближе наших читателей со Станкевичем, который хотя и не оставил по себе заметного следа в литературе, но прекрасный образ которого тем не менее принадлежит истории нашего образования»[161].

Катков исполнил свое обещание, опубликовав книгу П. В. Анненкова о Станкевиче в «Русском вестнике» (№ 1, 2 за февраль и 1 за апрель 1857 года). Но и другие члены кружка также попытались донести до нас силу обаяния этого человека. Константин Сергеевич Аксаков оставил полную интересных деталей картину истории кружка и его лидера: «Станкевич сам был человек совершенно простой, без претензии и даже несколько боявшийся претензии, человек необыкновенного и глубокого ума; главный интерес его была чистая мысль. Не бывши собственно диалектиком, он в спорах так строго, логически и ясно говорил, что самые щегольские диалектики, как Надеждин и Бакунин, должны были ему уступать. В существе его не было односторонности; искусство, красота, изящество много для него значили. Он имел сильное значение в своем кругу, но это значение было вполне свободно и законно, и отношение друзей к Станкевичу, невольно признававших его превосходство, было проникнуто свободною любовью, без всякого чувства зависимости. Скажу еще, что Бакунин не доходил при Станкевиче до крайне безжизненных и бездушных выводов мысли, а Белинский еще воздерживал при нем свои буйные хулы»[162].