Николай Вавилов. Ученый, который хотел накормить весь мир и умер от голода

Вавилов был наслышан о необычайном творческом подходе Бёрбанка к разведению новых сортов. Ему довелось увидеть роскошное двенадцатитомное издание трудов калифорнийца: «Лютер Бёрбанк, его методы и открытия» (1914–1915). Среди полутора тысяч цветных таблиц были иллюстрации одной из самых больших слив в мире, а также эскиз сливы, высыхающей на дереве и дающей готовый чернослив. Бёрбанк преуспел в саморекламе и делал фантастические заявления о своей продукции, но Вавилов был воистину изумлен увиденным и несколько часов расспрашивал Бёрбанка о его методах. «Пишущий эти строки помнит тот миг, когда, стоя с фотографическим аппаратом перед Бёрбанком среди цветов, почувствовал эту живую сказку – сказку силы индивидуальности в этом красивом старике с лицом артиста; художника среди его творений».

Вавилова удивило то, что творческая интуиция Бёрбанка словно служила преградой для его научной любознательности. «Как вы начинаете селекционную работу?» – спросил Вавилов. «Первое – это установление идеала. А дальше – поиски идеала», – уклончиво ответил Бёрбанк, не раскрывая научных секретов и не обнаруживая научного понимания[156]. Даже Институт Карнеги, который многие годы финансировал работы Бёрбанка, находил его методы загадочными. Селекционер, отправленный к Бёрбанку с заданием дать описание его исследований, вернулся ни с чем. Интуицию невозможно было перевести на язык научной дисциплины.

После смерти Бёрбанка в 1926 году Вавилов обобщил его вклад в селекцию растений с присущей ему мягкостью в критике по отношению к коллегам. «Его интуитивное творчество художника-селекционера шло нередко вразрез современным точным генетическим установлениям. Не будучи теоретиком-селекционером, Бёрбанк делает немало ошибочных выводов в изложении своей работы. Теоретическая сторона и самое изложение результатов работы не всегда стоит у Бёрбанка на уровне современной науки»[157].