Одна к печали [litres][One for Sorrow]

– Обойдусь, спасибо. Не уверена, что доверяю чему-то, что соприкасалось с твоей ластовицей. – Я вскидываю бровь и отодвигаю смятый бумажный пакет. – И вообще, откуда они у тебя? Из тридцать четвертого года?

– На самом деле – с деревенской почты. Там такая ретроатмосфера, ты знала бы об этом, если бы когда-нибудь выходила в город в выходные. А что не так с моей ластовицей? – Она достает лимонный шербет и самодовольно закидывает его в рот.

Даже если я морщу нос в притворном отвращении, не говорить о подкасте – словно глоток свежего воздуха. Я возвращаюсь к своей курсовой по литературе, но не могу сосредоточиться. Мой взгляд скользит по комнате и падает на стол напротив, где сидит Араминта, окруженная своей свитой. На ее лице – обычное недовольное выражение, но я не слышу, о чем они говорят, хотя могу сделать довольно обоснованное предположение. Я продолжаю наблюдать краем глаза, как она хлопает в ладоши, и ее голос становится громче. Слышу, как она говорит:

– Они определенно намекают на это, Кэти! – Подкаст выставляет ее не в очень хорошем свете, и то, что она так бурно реагирует, не делает ситуацию лучше.

Тьфу, я уже десять минут об этом думаю… и абсолютно ничего не запомнила со страницы учебника. Вставляю наушники, чтобы заглушить посторонние мысли и вернуться к своей оценке «Исторического фона и поэтических форм». Через несколько минут Харриет наклоняется и вынимает один из наушников.

– Эй, ты не говорила мне, что миссис Парсонс заперла Одри в вашей комнате во время ужина на прошлой неделе! – Очевидно, этим вечером у Харриет были другие планы, отличные от учебы. – Я слышала, как сегодня в классе она рассказывала об этом Бонни.

Я вытаскиваю второй наушник.

– О да. Оказалось, после того как я, ну, ты помнишь, перевела стрелки на нее, она уехала в город. Полагаю, ей нужно было немного свободы.

– Она еще не знает правил Иллюмена?

– Не-а.

– Не вини ее. Если бы тут не подавали такую вкусную рыбу с картошкой, я готов бы был поклясться, что это тюрьма, а не школа, – подает голос Том.

Я закатываю глаза. Я знаю, что ему тут нравится так же, как и мне. Но в животе – грызущее чувство вины. Я все еще не извинилась перед Одри.

Хотя вышло довольно забавно, что ее заперли в нашей комнате. Не могу себе представить, как мисс Папочка опустилась до такого. В тот вечер, когда это произошло, миссис Парсонс проводила меня после ужина обратно в комнату, чтобы отпереть дверь и впустить внутрь, и, когда дверь открылась, нас обеих встретила самая взволнованная, краснолицая версия Одри, какую я когда-либо видела. Волосы ее растрепались, ничего общего с обычными глянцевыми золотистыми локонами, а лицо было покрыто пятнами и опухло. Она явно плакала. В ту ночь, лежа в постели, я слышала, как она лихорадочно, как одержимая, печатает на своем ноуте – полагаю, она болтала с оставшимися дома друзьями. Я никогда особо не задумывалась о том, что она покинула их всех. Это, должно быть, тяжело. Я все время открывала рот, чтобы извиниться, но слова так и не пришли. Она, похоже, тоже не горела желанием общаться со мной, так что разговор попросту не состоялся.