Реактор. Черная быль

Правительственный вагон и впрямь представлял собой явление супер комфорта. Особой роскошью поражала столовая, отделанная красным деревом, подсвеченная хрустальными светильниками, утопающая в ручной выделки коврах. Но Косыгин предпочитал завтракать и обедать в своем купе, в столовую приходил лишь изредка ужинать. Он вообще из своего купе практически не выходил, и за три дня пути они перебросились всего несколькими ничего не значащими фразами. Позже Щербицкий говорил жене, что за всю его жизнь не было у него таких трех дней, когда он попросту изнывал от безделья и одиночества.

Ташкент подготовился к встрече дорогих гостей со всем размахом своего традиционного восточного гостеприимства. На привокзальной площади дымились мангалы, источая дразнящий запах шашлыка, над кострами возвышались гигантские казаны, куда вмещалось до двухсот килограммов плова. Трубные звуки узбекских национальных музыкальных инструментов – карнаев и сурнаев провозглашали о прибытии московского поезда.

Такого великолепия Щербицкому еще видеть не приходилось, о чем он с восторгом сообщил встречающим. А вот глава Совета министров страны выразил неожиданное недовольство:

– В стране не хватает мяса, в российских регионах на многих предприятиях рабочие не видят его месяцами, а вы развели тут, – он указал пальцем на стоящие поблизости мангалы с шашлыком и гневно распорядился: – Убрать!

На следующий день утром поехали с визитом в Духовное управление мусульман Средней Азии. Долго поднимались на минарет, откуда Ташкент виден был как на ладони, слушали, как гортанно кричит муэдзин, сзывая правоверных на молитву, беседовали с муфтием. Возвращались по узкой улочке старого города. Дорогу от посторонних машин предусмотрительно освободили, но с крейсерской скоростью правительственный кортеж двигаться все равно не мог – уж слишком петлистой была та узенькая улица. Внимание Косыгина привлекли узбекские, из глинобитного кирпича, дома.

– А почему в домах ни одного окна нет? – поинтересовался гость у сопровождающего.

– Окна есть, Алексей Николаевич, но они выходят во двор. По узбекской традиции окна домов не должны выходить на улицу, – пояснил тот.

– Совсем неплохая традиция, – одобрительно заметил Косыгин и тут же поинтересовался: – А что это за строения сверху домов?

– Эти небольшие, выступающие над домом пристройки называются болохона, что означает отдельная комната. В традиционных узбекских семьях детей много – по десять, двенадцать, ато и больше. Малышня галдит, шумит. А в болохоне, как правило, отдыхает от шума и суеты хозяин дома.

– Ну что ж, и это разумно, – снова одобрительно отозвался Косыгин и внезапно скомандовал: – Остановите машину, я хочу посмотреть, – и равнодушно поинтересовался у Щербицкого: – Владимир Васильевич, вы не против?