Пыль и пепел

И вот тут-то веревка пустила, мы же полетели по лестнице в низ колокольни.

Все остальное помню, как в тумане. Левая рука превратилась в сплошную боль. Это была песня о размозженной плоти, раздавленных костях и разорванных сухожилиях. Помогая себе бедром и зубами, я переломил стволы обреза; одна гильза: оледеневшая и покрытая инеем, та сама, из которой я стрелял в скекса, выскочила сразу ж, а вторую заклинило в замке, она была какая-то раздувшаяся и как будто покрывшаяся зеленой патиной, я боялся к ней прикасаться.

Я зарядил один ствол и потащил монах, таща его за рясу, спотыкаясь и постанывая через стиснутые зубы.

За оградой я закинул его в коляску Марлены, словно сверток. Мое плечо свисало тряпкой, я не мог шевелить пальцами, но боль, по крайней мере, чувствовал.

Я пнул стартер, подвернул газ и выскочил из-под монастыря, словно бы за мной гнались все борзые преисподней.

Мотоциклом я управлял одной рукой и понятия не имел, как буду тормозить, только временно это меня не интересовало. Мы бежали из местечка, а колеса Марлены взбивали за нами облако пыли.

Всего лишь раз поглядел я в зеркальце заднего вида, и мне показалось, что вижу его. Громадного, в рясе с глухим капюшоном, стоящего на ступенях костёла, со спрятанными в рукавах руками.

Только лишь через какое-то время я заставил плечо более-менее шевелиться и сумел опереть ладонь на руле. Я понятия не имел, сумеют ли пальцы прижать рукоятку тормоза, но, по крайней мере, моей второй руке сделалось полегче, поскольку она уже трещала от усилия.

Не знаю, почему, но в городе я почувствовал себя в большей безопасности. Как будто бы на человека не могли напасть под самым его домом, прибить под его собственной дверью или вообще – в его персональной кровати.

Я нашел укромную площадку и несколько раз объехал фонтан, постепенно тормозя двигателем. Потом с таким чувством, словно бы вырывал себе пальцы, притянул рукоять тормоза, повернул ключ зажигания, и стук двигателя утих.

Какое-то время я лежал на баке и ожидал, когда мой организм вернется в норму.

Монах, а собственно говоря: пацан в рясе, сидел, съежившись, в коляске и, спрятавшись в своем одеянии, хлюпал под носом.

- Где я? – спросил он.

- Ты умер. Повесился.

- Так это преисподняя?

- Похоже, что нет, - ответил я ему. – Не знаю, только, по-моему, это еще не мир иной. Нечто между тем и этим миром.

Я попробовал в нескольких предложениях объяснить ему, чем является Страна Полусна, а так де: кем или чем сам являюсь.

- До того, как… погибнуть, ты хотел мне что-то сказать. Ты договорился со мной встретиться.

- Так это был ты? Приятель Михала?

- Что, я так изменился?

- Но ведь ты живешь…

Я попытался как-то размять плечо. Казалось, что кости и суставы, похоже, целы, вот только болело все ужасно.