Записки старика

Кроме пролома стены у т. н. Рачевки, памятника, воздвигнутого Николаем Павловичем, и одной французской пушки, валявшейся у его пьедестала, 1812 г оставил еще одно воспоминание во рву вблизи Молоховских ворот – невидный и неказистый надгробный памятник полковнику Энгельгарду, расстрелянному на этом месте. Вот что рассказывал наочный свидетель события, смоленский старожил Мехо (прусак, сын испанского эмигранта и отец единственного тогда аптекаря в городе).

По соединении двух армий у Смоленска, полковник Энгельгард[178] (один из племянников Потемкина) очутился в нескольких верстах от своего имения, просил позволения у своего начальства съездить домой на 2–3 дня, и уехал в сопровождении денщика. Дома застал он одну только старуху, оставленную, или добровольно оставшуюся, при всеобщем бегстве жителей от нашествия неприятелей. От нее узнал он однако же, что под домом, что под домом, в погребе, находится склад припасов, а что важнее еще, значительнее, количество заготовленных наливок, вин, и прочих питейных снадобий, до которых он был большой охотник. Пил он чисто по-русски – запоем, загулял, и прошло не три дня, а более недели со времени его приезда, а он и не думал возвращаться к своему полку. Между тем Смоленск был занят неприятелем, русские войска отступили к Москве, а французский отряд явился в самом подгородном поместии гуляющего полковника. С радушием принял он офицера, начальствующего отрядом, пригласил его к обеду, за которым и француз [подв…лился] до того, что позабыл, где он и кто с ним, впал в баранью доверчивость и, на предложение выпить холодного винца в холодке погреба, согласился с удовольствием. Пошли вдвоем, но вышел из погреба один хозяин, а гость остался там с распластанной топором головою. Тревога поднялась, найден и мертвец в погребе. Энгельгард между тем подкрепился еще на силах и улегся на диване в гостиной, запасшись пистолетом и саблею. Французы бросились к убийце, он защищался, но не успел ни одного ранить даже, как был связан, взвален на дровни и отправлен в Смоленск. Всю дорогу он кричал, ругался и в таком же виде был представлен в municipalite, в котором заседало волей-неволей несколько городских жителей и единственный оставшийся священник Мурзакевич. В то же мгновение Маршал Даву приказал нарядить военный суд в том же municipalité[179], и не протрезвевшийся и продолжавший ругаться Энгельрад был приговорен к расстрелянию. Его вывели за моховские ворота вместе с двумя солдатами французской армии, осужденными тоже на смертную казнь за мародерство, и поставили над одной ямою, приготовленной во рву. Для исполнения приговора над Энгельгардом, как полковником, наряжено 6 ружей, а над мародерами – под одному. С мародерами покончено было чуть не моментально, но с Энгельгардом дело промедлилось. Он не стоял на месте, метался во все стороны, кричал и ругался. Началась настоящая облава, как на зверя, и смертельно раненый 4 пулями в груди, он, пронзенный еще штыком, пал в шагах 10 от ямы, в которую был сейчас же оттащен, вброшен и засыпан землею. Назначенный потом следователь генерал Каверин в патриотическом увлечении хотел всех невольно заседавших в municipalite смолян расстрелять вместе с Рачинским, и только заступничество главнокомандующего Кутузова спасло их от незаслуженной казни.