Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

– Ой, миссис Мур? Это вот сюда?

Было в этом что-то от пантомимы. Но, как и во всем в Фахе, далеко не только. В конце концов я постиг, что первым нанял ее Дуна, когда уехал последний его сын и жена впала в безмолвное страдание, какое в те дни не именовалось депрессией и ни в каких обсуждениях не фигурировало, однако разрушало столь же многих. В удаленных домах под дождем нисходило сокрушавшее дух одиночество, проникало внутрь, и, хотя двери никто не запирал, удалялось оно неохотно. Я узнал, что миссис Мур была сюрпризом бабушке от деда, и понял, что стала она самым неожиданным посланником любви – так Дуна показал, что видит Сусины страдания и общество ей будет бальзамом на раны. Зная, что Суся от подобного откажется, он преподнес это ей как благотворительность. Зная, что миссис Мур не примет благотворительность, он преподнес ей это как жест милосердия к супруге. Те несколько пенсов, которые Дуна платил миссис Мур, были, сдается мне, ее единственным доходом.

Как все, что обустраивалось в Фахе, эта договоренность претворялась на одном уровне, а на самом же деле была чем-то совсем другим. Вот так, чтобы не ранить ее чувства, Дуна с Сусей продолжали делать вид, что миссис Мур по-прежнему превосходная домработница. А чтобы не ранить Сусю, миссис Мур делала вид, что приходит ради уборки. Многие годы была она постоянной гостьей. Бурный вечер переписи населения 1956 года застал миссис Мур под крышей моих прародителей, она списала со своего возраста три года, чтобы значиться семидесятипятилетней, и в комедии статистики запечатлелась как “девушка-служанка”.

Все народы, кому не повезло с географией, изобретают способы обхитрить обстоятельства. К достоинствам забытой тьмутаракани относится и то, что все приходится изобретать самим, а все нужды удовлетворяются местными средствами. Такова же и Фаха. Найти в ней было можно все. Только надо знать, куда смотреть. В освобожденной от мебели середке гостиной у Морин Мунгован действовала парикмахерская, что во дни до электричества означало кастрюли с водой, курившиеся в очаге, ведра для ополаскивания волос и зеркало с двумя коптившими парафиновыми лампами по обе стороны. Сама Морин была Моной Лизой – в смысле, не классической красавицей, а победившей время и навеки сохранившей то лицо, какое было у нее в тридцать. Когда Пост, предписывавший землистый вид, подходил к концу, легион женщин устремлялся в дом к Мунгованам за прической. Окраска волос в ту пору только зарождалась, ничего такого, что принесут с собой последующие десять лет, однако дальновидный переселенец с экзотическим именем Оскар Слоун заехал в Фаху и привез с собой целую батарею флаконов и Карту “всех известных оттенков человеческих волос”, по его словам. “Плюс несколько Особых Тонов”, – добавил он, зная, что женский пол авантюрней и ему все необычное – приправа получше шоколада, и в результате в тот вечер от Мунгованов вышло несколько новых блондинок, брюнеток, рыженьких и едва ль не апельсинок.