Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Нашлись и желающие позвонить – войско накручивавших ручку, ждавших, когда их соединят, а затем, в предвосхищении технических достижений, о каких и не мечтали тогда, вглядывавшихся в громоздкую черную бакелитовую трубку, пытаясь узреть на другом конце провода лицо собеседника, прокричать ему “Счастливой Пасхи” и сообщить, кто помер.

Помимо звонивших, навестила нас и миссис Мур. Вообще говоря, миссис Мур от случая к случаю служила у моей бабушки домработницей. Горбатая вдова Мафусаила, миссис Мур держала в памяти происхождение деревни с тех самых пор, когда отступило море и на траве забилась рыба. Если хватало времени, она способна была пересказать всю историю прихода. На себе испытала она тысячу дней дождя, косматую годину мошкары, а также кюнас вор[44] – Великую Тишь, когда женщины в Фахе перестали разговаривать с мужчинами. В том, что миссис Мур все еще не в земле, состояло одно из чудес Фахи. Она хранила в голове безупречный список покойников и их родственных связей, могла заткнуть за пояс Анналы мастеров[45] и дать фору сорока пыльным томам приходских записей, просуществовавшим до пожара, и спасенным четырнадцати, просуществовавшим до потопа. Она знала, кто в какой могиле и кто слоем ниже (и кто слоем еще ниже – те поднимались обратно к поверхности на дрожжах бесед между червями, жирными и довольными своим проницанием жизни, пока Шимон из Келли не назначил их наилучшей наживкой для ухмылявшегося в реке лосося). Миссис Мур прожила достаточно, чтоб стать неофициальной советницей по делам мертвых, когда приходило время искать предков. В привычном своем триколоре зеленого габардина, оранжевого платка и белесого судейского парика миссис Мур объявлялась, держась за обширный мешок, из которого со всею серьезностью извлекала жестянки, банки и бутылки всевозможных моющих средств, две “чистые” тряпки, проволочную мочалку и Фло – печальнейшую на свете перьевую метелку.