Дауншифтинг (СИ)

— Ну-ну! Врёт как Троцкий… Во-первых, ты своему другу Александру орал на всю деревню, что твой лечащий врач ничего такого тебе не советовал. Во-вторых, таблеточки уж больно специфические. В-третьих, не слишком ли радикально бежать, ломая ноги, из города, от людей, к молчаливым стенам всего лишь из-за расстройства сна? В-четвёртых, как-то зачастили господа жандармы к Семёну Берану в последнее время! В-пятых, почему лучший друг даже на похоронах Ильяса Мехтиева не был?

Чёрт… Как тошно… Откуда взялся этот прыщ? Этот мерзкий педик? Этот малолетний извращенец? Кто ему дал право вторгаться в мою жизнь? Его слова гулко гудели в моей голове, как в банке. Пусть он уйдёт!

— Проваливай! — смог выдать я достаточно категорично. — И больше не суй свой нос в мою жизнь!

— Тю! Да если я не буду совать свой нос, тебя грохнут или посадят. Поэтому слушай меня, мерзкого педика! — Тася вдруг изменился в лице, и он не казался уже больше инфантильным, испорченным подростком. Я увидел, что парню за двадцать и взгляд его без всякой хитринки, взгляд колючий и сверлящий. — Таблеточки те розовые отложи, не пей. Наберись смелости и обмозгуй последние события. Ты же гений! А ещё лучше расскажи мне всё подробно!

— Иди на хуй! Ты мне кто? Психотерапевт? Священник? Даже не друг!

— «На хуй» — это заманчиво… И тебе не нужен психотерапевт. С ума сходят не из-за работы, а из-за её отсутствия. А насколько я понимаю, ты в самом пекле был, мозги тренировал. И к священнику тебе рановато, мы ещё поборемся! За жизнь поцепляемся! А в друзья я и не набиваюсь. Из друзей плохие любовники, несмелые и с комплексами!

— Если ты сейчас не свалишь, я тебя выкину.

— Дура! Ты видишь это? Нам Сёмочка чешет нервы, шоб он был здоровым! — Тася подхватил кошку, встал и, по-прежнему виляя задом, пошёл медленно к калитке. — Первое, что надо сделать: на листочке написать в столбик имена всех тех, кто желал бы устранения Ильяса Мехтиева. Это в первую очередь! Кому выгодно! Кви продест!

— Ильяс разбился на параплане! Его никто не устранял! Что ты мелешь? — очевидно, что я сорвался. Соскочил со своего кресла, руки задрожали, захотелось врезать этому шелудивому педику, так нагло вторгшемуся в мои почти улёгшиеся будни.

Тася остановился рядом со мной. Этот накрашенный сопляк был почти на голову ниже меня, но смотрел как будто свысока. Пальцем с зелёным ногтем он потукал меня по груди:

— Мехтиев умер на больничной койке. И мы оба знаем, что его мать не давала разрешения на отключение жизнеобеспечения. С деньгами их семьи можно было поддерживать молодое сильное тело ещё долго-долго. Твоего друга убили! И ведь это сделал не ты?

Я схватил пацана за этот мерзкий палец одной рукой, а второй за шею, зашипел:

— Кто ты, мать твою?

— Я тот, у кого здравого смысла больше, чем у великого аналитика рыночной конъюнктуры и успешного топ-менеджера. Отпусти меня, а то испортишь товар! Или убьёшь, а ведь ты не убийца!

Аж пот выступил на лбу. Аж задохнулся от собственной ярости. Ещё и кошка мерзкая цапнула меня за подбородок! И, конечно, отпустил. Я не убийца… Тася растёр шейку, надул губки, поправил кофточку и направился к выходу. Однако остановился, повернулся и договорил:

— А потом на другом листочке напиши всех тех, кому мешался ты! Всех-всех, богатых и бедных, самочек и самцов, сильно завидующих и незаметно обиженных. Напиши! Сопоставь! Подумай, кто мог объединиться, у кого были возможности! Я по соседству! Зови, не пожалеешь!

И он наконец ушёл, послав мне воздушный поцелуй. Я устало бухнулся в кресло, руки тряслись, в ушах засвистело. Не получается скрыться, не получается. Зря уехал! Струсил? За кого больше испугался: за себя или за Сашку? А теперь откуда ни возьмись этот настырный мальчишка! Надо успокоиться. Уже почти четыре недели я здесь — и ни одного срыва. Значит, дауншифтинг действует. Хорошо, что мне Шаповалов об этом рассказал. Буду тут жить и не обращать внимания на всяких мелких крашеных паразитов.

Я просидел в кресле бог знает сколько времени. Отходил от столь экспрессивного общения. Остывал. Выпил холодный чай. Как начало смеркаться и из тени вылетели мошки и комары, пошёл на реку. Вода успокаивает и смывает ненужные мысли. Снял обувь, закатал штаны и спустился к самой кромке заросшей травой реки. Холодно. Отрезвляюще. Тихо. Где-то в стороне мычание коровы. Дно у реки склизкое, неприятное. Пахнет травой и болотом. Как это не похоже на мой мир! Здесь — недвижное болото, в городе — бурный грязный поток. Поток, который сносит мозги, калечит жизни. Но здесь… Нужно придумать себе дело. Может, капусту выращивать, как Диоклетиан? Или пейзажи писать, как Черчилль? А может, роман сваять в перерывах между косьбой и рыбалкой, как Толстой? Хотя если обеспечить себя Интернетом, можно ленивым студентам курсовые писать, дистанционно математику репетировать с любознательными школьниками, да и фрилансить рерайтом или консультированием… Надо работать, а то деградирую, в анабиоз какой-то впадаю. Правда, с этим мелким намалёванным отпрыском богемы не соскучишься. Есть подозрение, что он будет донимать меня своими подозрениями.

Конечно, нарыть информацию обо мне, об Ильясе, о Сашке и о нашем деле — задача нехитрая. Но сделать такие выводы… И как твёрдо это было сказано: «Твоего друга убили!» И обо мне: «Ты не убийца!» Мне бы такую уверенность… Почему он решил, что меня либо «грохнут», либо «посадят»? Впрочем, последнее ясно… Кто меня может грохнуть? Зачем? Возможно, этот сопляк знает больше, чем я дал ему сказать. Он рыскал у меня в доме, поэтому так смело про таблеточки розовые заявил, залезал в Сашкину машину, он подслушивал наши разговоры, он копался в моей жизни со всем её клоповным содержанием. И при этом утверждает, что кому-то выгодно моё устранение. Это устранение Ильяса может быть выгодно паре десятков типов, а я-то с какого боку? Да и Ильяс рухнул с небес сам, его растительная жизнь — это уже фактическая смерть. Врачи говорили, что нежилец. Хотя… откуда я это знаю? После его падения я видел Ильяса дважды, вкалывал как угорелый, всю информацию о друге черпал из третьих рук: от Сашки, один раз с Мадиной разговаривал по телефону, Шаповалов между делом что-то вставлял и ещё Коротаев на последней встрече поделился своими сведениями… «Я тебе говорил, что вы своё золотое идолище проебали! — бизнесмен хотя и крутой масти, но любил загнуть русское обиходное словцо. — Не те людишки крутились рядом с Мехтиевым. Не его пошиба увлечения. Я бы на твоём месте нашёл того, кто подсадил его и на долбаные прыжки, и на химию! Завещание-то ваш попрыгунчик оставил?» Я пытался Коротаева убедить, что этими вопросами занимается Сашка, и что никакой химии мой друг не принимал, и что «о завещании рано, Ильяс жив», хотя бумага имелась. Но наш стареющий матёрый конкурент махнул рукой, закурил, наверное, десятую сигарету и заявил, что я должен бы сам заняться этим… Я тогда решил, что Коротаев просто захотел передышки, захотел отвлечь меня от фондов прогоревшей компании «Элита». Но сегодня именно этот разговор так чётко всплыл в памяти. Мне показалось, что Егор Ильич мне соболезновал тогда больше, чем Ильясу, общался со мной как с больным, хотя и уступил в переговорах. Если писать столбик из наших врагов, то Коротаева надо ставить номером один. Слишком уж мы ему насолили. Тем более, наш конкурент отличался великодержавным русофильством: за человека считал только того, кто соответствовал его представлению о славянском типе. Не раз он оказывался в неудобной ситуации, назвав кого-либо «чуркой» или «жидом» в кулуарах фуршетов по проектам. А тут его обошла компания, которой руководил Мехтиев Ильяс — азиат «с раскосыми и жадными очами».