Царь горы [СЛЭШ 18+!]

— В лучшем виде сделаем, — доложил он, а на вопрос о вознаграждении покачал головой: — Уже заплатили.

Всё это время Гермиона сидела не шевелясь, опустив голову. Когда тело вынесли, она не проводила его взглядом. Гарри хотелось её утешить, но он понимал, что утешения она не примет и что они с Северусом сделали здесь всё, что могли. Она предложила им кофе, но оба отказались. Перед уходом Гарри только увидел, как она машинально отложила в сторону лежавший на диване футляр из-под скрипки.

— Где её похоронят? — спросил Северус спустя долгое время, когда они остановились в шумной пробке.

— Нигде. Скорее всего, труп разделают, а части закопают в лесу.

Профессор невыразительно смотрел в окно на переругивающихся водителей и толпящихся прохожих.

Когда они вернулись, Северус налил себе целый стакан коньяка и залпом выпил.

— И мне.

Он налил второй стакан.

— Разве нельзя было похоронить её по-человечески?

Гарри, сев у стола, пожал плечами.

— Как ты себе это видишь? Будет полиция. Вскрытие. Взятки, опять же, давать. Только ей всего двадцать, — скажут, явный криминал, и побоятся. Гермиону начнут трясти. Соседей опрашивать. Где брала наркотики, кто снабжал, кто с ней живёт. Никому это не нужно. А так… Теперь даже если найдут — обычный глухарь, никаких концов не связать. Очередная наркоманка откинулась. Такое даже в новостях не сообщают.

Взглянув на Северуса, Гарри добавил сухо:

— Брось. Кому нужно это «по-человечески»? Нет больше никакого человека. Есть только труп. Какая разница, куда его девать? Ты ещё скажи: памятник ставить. Скоро всю планету под памятники раздербанят, пока все эти наши миллиарды закопают. Ерунда это. Живых вон сколько, ещё о дохлых думать.

Он замолчал.

— Мне не всё равно, — пробормотал он после некоторого колебания. — Только я таких, знаешь, сколько видел? Вёдрами. В Ливане однажды тех, кто просто «мимо проходил», — всех на одну свалку сбросили. Думаешь, там памятники какие были? Те, кто про «человеческое» говорит или там считает, что раз Гитлер скопытился, так пачками никто больше не дохнет, курсируют между офисом и соседним супермаркетом. А я их в этом не виню, — добавил Гарри спокойно. — Приятно жить в чистоте. Нос от грязи воротить и думать, что вокруг тебя-то уж всё чисто. И люди, начищенные и отмытые, вот как фрукты в этом супермаркете. Я когда в Лондоне появился, так сперва казалось, что на другой планете. Все блестящие, уверенные, спешат карьеру делать и водопровод повсюду, даром, что Темза под завязку дерьмом залита. — Он замолчал ненадолго. — В Палермо карьеру не сделаешь ни хрена и часто сральни на улице, зато в море чисто. Ну и люди, конечно. Червивые все, как положено. Самые вкусные — всегда порченые.

Он поднял голову и встретился с Северусом глазами. Тот сидел на диване и не двигался.

— А я тебя люблю, — сказал Гарри жадно. — Хочу любить, пока не умру, даже если это совсем скоро случится. Мы такие все… бабочки-однодневки, эфемериды — красивое слово я узнал — не потому, что много нас, а потому что так было и так будет. И если уж должны мы сгореть, как одноразовые спички, так я уж хочу, чтоб огонь был не зря! Не хочу теперь растратить его на пачки с деньгами или на какие-то звания-имена — на слова. На то, чтобы мне подчинялись, потому что сегодня я самый важный. Хочу, чтобы здесь, — Гарри приложил руку к груди, — горело как можно сильнее, настоящий пожар, пусть даже не слишком долго, потому что всё умирает и всё уходит, кроме того, что есть внутри меня, пока не умру я сам. Может, моё желание любить так горячо — это жажда умирающего? Как будто каждую секунду я тону и ловлю ртом последний вздох! У меня есть только этот вздох — и больше ничего, ещё только страх быть холодным, бесчувственным и безмолвным, и когда я говорю об этом, я думаю о тебе. Мне кажется, что я тоже на сцене, а вместо скрипки у меня слова. Мне очень жаль, что всего-то слова, оказывается, единственное, что я умею по-настоящему. И всё-таки я боюсь онеметь — стать мёртвым, а ведь все мы — смертельно больны! Мы плывём в темноте навстречу чёрным камням, и мы все разобьёмся, Северус! — воскликнул он. — Ты жалеешь о ней? Жалеешь, что она умерла так бесполезно, что я убивал так бессмысленно и безнаказанно, что такого не должно быть в мире нормальных вещей? Но оно есть, и я не знаю, как с ним бороться! Тебе удивительно, почему я отнёсся к тому, что случилось, вроде бы так безразлично? Потому что ты думал об этом только сегодня, а я — каждый день! Я уже горевал о ней десять лет! Как о всех, кто уже здесь был и ещё только уйдёт, о всех, кто нелепо и уродливо умирал. И эти мысли даже не мешали мне пускать кому-то пулю в голову! Ты видишь, какой я? Какие мы? Мы научились делать вид, что у нас больше нет войны! Мы станем умирать от боли и тут же будем причинять её другим. Мир выстроен так, что мы должны поедать друг друга, чтобы жить. Ты образованный, ты умный, ты добрый, объясни мне, почему так и как я могу хоть на секунду забыть об этих законах жизни? Потому что я злой, глупый и неучёный, мне никогда их не понять и никогда с ними не смириться.