Когда киты выброшены на берег (СИ)

В трубке послышались короткие, частые гудки.

***

Когда он зашёл в лифт, двери сомкнулись за его спиной, будто драконья пасть.

В сущности то, что Годжо намеревался сделать, и впрямь было податью алчному, не знающему меры, кровожадному змею, засевшему у подножья рудных гор. Голубые глаза в обрамлении серебряных ресниц не отрываясь смотрели на серый Токио через прозрачные стены, пока тросы тянули кабину лифта наверх. Отсюда он выглядел действительно массивной глыбой, душу в которую вдыхали обитавшие внизу люди. Они во многом определяли внешний облик города и задавали темп его жизни. Большой аквариум, где плавают слишком разные по габаритам рыбы.

На нужном этаже лифт звякнул, будто микроволновка оповестила о подогревшемся ужине. Годжо ни о чём не думал, когда шёл по коридору к двери номера. Остановился напротив, впившись взглядом в золотые цифры. Нет, он не чувствовал себя идущим на лобное место. И агнцем невинным не был. Им двигал сухой расчёт и желание раздавить Канаяму, но для этого надо будет потрудиться и потерпеть. Что Годжо умел превосходно, кто бы что не говорил и не думал.

Дверь в номер ему открыла девушка из персонала, которая что-то приносила в номер на заказ. Годжо заметил бутылку хорошего виски на столике у кресла. Девушка поклонилась и поспешно удалилась. Годжо сам закрыл за собой двери. Прошёл дальше. Увидел сидящего в кресле спиной к огромному панорамному окну Канаяму. Желание выбить все зубы вспыхнуло вдруг особо ярко, обжигая живот и ладони сильным жаром. Кулаки зачесались. Но нет, нет и нет. Расправляться с ним так банально смысла не было.

— Какие люди, — протянул Канаяма, не глядя на вошедшего гостя.

Он срезал дольку спелого, слишком идеального по форме и цвету яблока изогнутым, будто коготь хищной птицы, ножом. Карамбит с лезвием из отличной стали и резной рукоятью, чей конец венчало кольцо под большой палец.

— Зачем явился? — спросил Канаяма. — О бабе своей договариваться?

Годжо сел в кресло напротив, покосился на огромную кровать, что стояла у стены. Лучше бы, конечно, сразу перейти к делу, но Канаяму нужно довести до нужной кондиции. Убедить, что он король положения. Годжо знал, что отчасти так и есть, но всё равно не собирался уступать. Выгрызет победу, даже если шансы его окажутся почти нулевыми или стремительно сорвутся вниз, в минусовую отметку.

— Зачем ты в это Сакуру втянул? — спокойно спросил Годжо.

— Сакуру, — повторил Канаяма. — Сакуру, значит… так понравилась девка? Любишь её?

— Люблю, — отозвался Годжо, наблюдая, как от этого простого признания свирепеет Канаяма.

— Любишь… ты вообще знаешь, что это такое? — спросил он, отправляя в рот срезанную дольку яблока.

— А ты просветить хочешь? — улыбнулся Годжо, закидывая ногу на ногу.

— Ты договариваться пришёл или остроумием блестать? — спросил Канаяма.

— Договариваться, — ответил Годжо.

— Ради неё даже сам позвонил. Надо же… Не думал, что тебе может понравиться простая врачиха. Да которая, к тому же, скоро сдохнет, — рассмеялся Канаяма. — Как думаешь, может, мне проявить милосерднее и помочь? Или наоборот, в назидание тебе позвонить знакомым ребятам? Они таких своенравных девочек ломать любят. По кругу пустят, чтобы спесь сбить. Глядишь, послушнее станет, в твою сторону больше смотреть не захочет.

Годжо молчал, чтобы ни словом, ни жестом себя не выдать. Но Канаяма прищурился. Видимо, глаза Сатору всё равно засверкали недобрым огнём. Ярким отблеском лезвия, металл которого поймал солнце перед нанесением смертельного удара.

— Ты очень примитивен в своих угрозах, Канаяма, — сказал Годжо. — Думаешь, раз силён и со связями, всё по плечу? Никогда не замечал, что на сильного всегда найдётся более сильный? Или более отчаянный, которому терять будет нечего. Это тоже своего рода сила. Непреодолимая и неподкупная.

— Ты думаешь, что сильнее меня? Или познал отчаяние? Нет, мальчик, ты ни черта об этой жизни не знаешь, — Канаяма поднялся с кресла. — Вот и сейчас, приполз ко мне, потому что не в силах свою врачиху отмазать. Правда?

— Может, я тебя, больного на голову, пожалел? — обольстительно улыбнулся Годжо, даже не шелохнувшись, когда Канаяма подошёл ближе, прокрутив карамбит в руках.

— Меня? И пожалел? — рассмеялся Канаяма. — Да такие, как ты, жалости не знают. Они берут от жизни всё, высушивают досуха колодец, из которого пьют. И кусают руки, из которых едят.

— Это ты из себя сейчас благодетеля строишь, которому я руки кусаю? — усмехнулся Годжо. — Желай я себе папика или мамочку, уж точно выбрал бы кандидата получше. Без проблем с башкой и с капиталами, которые они получили не от тестя, женясь по расчёту. Как думаешь, большой босс знает, что его зятёк тратит деньги на шлюх вместо лечения своей «импотенции»?

Канаяма резко схватил Годжо за волосы на затылке и заставил запрокинуть голову, выставляя напоказ светлую шею. Посмотрел в глаза, зло сверкнув своими. Зрачок — чёрная, холодная пасть, космическая дыра.

— Этот старый хрыч сам дал мне активы. В благодарность за то, что я взял его драгоценную дочурку в жены, хотя она ни рыба ни мясо. Мне эта семейка уже поперёк горла, а ты… будь ты хоть трижды из знатного рода, всё равно клеймо шлюхи теперь не отмоешь. В приличное общество тебя без покровителя не пустят, — Канаяма прислонил нож к коже Сатору.