Альбигойские войны 1208—1216 гг. [litres]

Педро был почти вынужден к тому, чувствуя сродство с лангедокцами; он не мог сочувствовать французскому владычеству в стране. Легаты стали просить его принять присягу графа Симона за Каркассон, который фактически уже давно считался зa ним. Король отказался. Арнольд вместе с епископом д’Узеса не теряли надежды. Назавтра они возобновили свои просьбы; они пали на колени пред королем и самым унизительным образом молили Петра не отказать в своем признании нового владения. Отказаться при такой оригинальной настойчивости королю было невозможно; он дал свое согласие, и Монфор тут же присягнул ему.

Это стоило Педро известных сил. Когда заседание было перенесено в Монпелье, то король почти против воли ехал туда. Действительно, ему было в высшей степени неловко на этих заседаниях. Он едва мог выдержать внутреннюю борьбу с самим собою, это мучительное колебание, борьбу клятв и обязательств повиновения папским легатам с привязанностью к угнетаемому Лангедоку и Раймонду. Его просили отдать своего младшего сына Монфору, с тем чтобы позже женить его на дочери графа; у короля отняли трехлетнего сына Иакова и отдали его на воспитание человеку, которого отец ненавидел в душе. Но, чтобы показать лангедокской партии, что его симпатии к ней не остыли, что такой поступок вызван лишь нежеланием разрывать связи с папой, он тут же обещал Раймонду женить его сына на своей сестре донне Санче, дабы тем перед целым миром скрепить узы между двумя государями. Этим поступком, который через год был приведен в исполнение, Педро протестовал против церковных претензий на Лангедок и показал, каково будет его отношение к гонимому графу Тулузскому и Риму. Что же касается Раймонда, то он уже не мог выносить всех мелочных домогательств и решительных настояний со стороны легатов. Он долго отмалчивался; наконец согласие его было получено.

На другой день назначено было подписание условий и принесение присяги. К торжеству готовились вовсю, но графа уже не было в городе. Он убежал!

Наивный монах думает объяснить это обстоятельство несчастливым пророчеством: птица пролетела слева от него, а граф Тулузский по примеру сарацин верил в гадание[73]. В сущности же, Раймонда поставили в такое положение, что долее нельзя было уворачиваться; надо было назваться или католиком, или еретиком, а он все еще не хотел сказать последнего слова.