Осторожно, двери открываются

Один. И это было всегда неплохо. Но однажды захочется рассказать этот мир кому-то по-своему, а рядом только одиночество.

Кажется, Таня сейчас думала об этом тоже.

– Здесь лучше стоять под это.

Она вынула из кармана куртки наушники и протянула парню. Там, в глубинах памяти и эмоций у неё была своя универсальная отмычка от одиночества. Музыка. Есть такая полка с грампластинками, кассетами и дисками о которой никому не охота рассказывать. Чаще всего (всегда) это тайное место скрыто от лишних глаз. Как маленькая именная татуировка на лопатке.

Юра притих, вслушиваясь в звучание в правом ухе. Послышалась первая, совсем тихая нота. Она тянет за собой такие же семь последующих. Тук, тук. Фортепиано.

– Это та самая музыка из поезда?

– Наверное. Это Людовико Эйнауди, современный композитор.

По-джентельменски парень вздохнул.

– Красивая.

Он не любил слишком громкую музыку. Песни без слов его отталкивали. Классика… Была слишком неведомым миром. Одинаково усыпляющая. Исключительно тяжёлая. Для себя Юра признавал лишь тишину. В этой музыке он бегал по городу и отдыхал от города, утыкался в затылок Майи во время встреч и целовал её в губы на прощание. Всё под одну и ту же тишину.

Таня ждала, когда протянутый далёкий звук утихнет. Чтобы тихонько, как в консерватории спросить:

– Что ты сейчас чувствуешь?

Аккорды сменились на волнообразные переходы. С максимально тихого на покойно громкий мажор твёрдых клавиш.

– Хм-м-м я даже не знаю. Покой.

Переливы перешли в наступление. На маленьком музыкальном море случилось волнение. Оно не вызывает опасности. Впечатляет. Как и вид текущей реки при пасмурной погоде. Шелестит одежда, и голоса людей вокруг перебиты в далёкое эхо.