Эпоха 1812 года и казачество. Страницы русской военной истории. Источники. Исследования. Историография [litres]

В источниках встречаются прямые свидетельства того, что при разделе добычи в 1812 г. действовали «дуванные» правила. Так, полк М. Г. Власова отбил у противника в 1812 г. золота на два с половиной миллиона рублей и все современники высказывали уверенность, что полковой командир получил значительный капитал и стал весьма состоятельным человеком. В дневнике и письмах за 1812 г. британского представителя в русской армии генерала Р. Вильсона несколько раз появлялись упоминания как об общих суммах на полк, так и о денежных паях, достававшихся каждому воину. Например, в одном из писем от 4 октября 1812 г. есть следующая запись: «Казаки теперь будут иметь много случаев приобрести большую добычу. В одном полку досталось более, нежели по 100 ф. ст. (фунтов стерлингов) на человека; но один из татарских полков приобрел большое доверие, представив в распоряжение атамана знатное количества серебра и золота, награбленного неприятелем в церквах и переплавленного». Осталось правда абсолютно неясным, как в переплавленном металле татары (мусульмане или буддисты?) определили его церковную принадлежность. Р. Вильсон сделал запись со слов Платова, это была как бы его официальная версия. Мы же можем предположить, что этот дар и являлся атаманским паем в добыче.

В источниках немало упоминаний о захвате казачьими полками церковного имущества (например, полками генералов Д. Е. Кутейникова, В. В. Орлова-Денисова и др.). Из всей добычи именно церковная утварь привлекала в первую очередь взоры казачьих военачальников. Очень интересный эпизод о таком увлечении генерал-майора И. Д. Иловайского (командовал отрядом, освободившим Москву) рассказывал в своих записках С. Г. Волконский: «Иван Дмитриевич Иловайский с попечительным вниманием рассматривал отбиваемые обозы у французов, которые без исключения препровождались к нему на личный осмотр… Все вносилось на личное его обозрение, и как церковная утварь и образа в ризах были главною добычею, увозимой французами, то на них более обращал внимание Иловайский и делил все это на два отдела: что побогаче, в один, что победнее, в другой. Эта сортировка Бенкендорфу и мне показалась странным действием, и Александр Христофорович спросил его: “Зачем этот дележ? Ведь все это следует отдать духовному начальству как вещи, ограбленные из церквей московских и следующие обратно в оные”. Но на это Иловайский отвечал: “Нельзя, батюшка, я дал обет, что все, что побогаче, если бог сподобит меня к занятию от вражеских рук Москвы, все ценное, доставшиеся моим казакам, отправлять в храм божий на Дон, а данный завет надо свято исполнить, чтоб не разгневать бога”. Попало ли все это в церкви на Дон или в кладовые Иловайского, мне неизвестно, но что верно, что ни убеждения Бенкендорфа, ни мои увещевания не отклонили Иловайского в принятом им распорядительном решении».