А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

Свобода мышления (liberty of thought) сама по себе есть благо; но она открывает возможность для ложной свободы. Говоря о либерализме я имею в виду ложную свободу мышления или упражнение мышления (exercise of thought) в таких предметах, в которых в силу устройства человеческого ума (the constitution of human mind) мышление не может привести к какому-либо успешному результату и поэтому неуместно <…> Либерализм есть ошибка подчинения человеческому суждению (human judgement) тех открытых Богом учений (revealed doctrines), которые по своей природе выходят за его пределы и не зависят от него.

Эти истины, недоступные разуму, основаны просто на принятии внешнего авторитета Божественного Слова (the external authority of the Divine Word)[1380]. По Ньюману, рационализм и либерализм тесно связаны с протестантизмом. Сущность протестантской идеи заключается в принципе Private Judgement, абсолютной свободы частного суждения, ведущей к религиозному субъективизму, отрицанию объективной сущности Церкви и, в конечном счете, к замене Божественного Откровения суждениями человеческого разума, т. е. к рационализму.

Решением проблемы рационализма и либерализма для Ньюмана является понимание университета как «империи знаний», в которой четко разделены компетенции разных наук, а структура и метод образования соотносятся с авторитетом богооткровенной доктрины и духовной иерархии во главе с римским папой. «Свободное исследование» и «частное суждение» ученых должны быть подчинены и ограничены авторитетом. Именно эту задачу решает структура ньюмановского университета, в частности отношения между теологией и «индуктивными науками» (физикой, историей, политэкономией и другими, опирающимися на опыт) должны строиться аналогично отношениям духовной и светской властей по понятиям римской церкви.

Решение А. С. Хомякова было иным. Он так же, как и Ньюман, говорит об угрозе вере со стороны науки, основанной на «немецком суеверии» и стремящейся заменить все истины Божественного Откровения текущими научными данными, и считает, что эта опасность проистекает из абсолютизации науки и научного метода, ошибки, «к которой склонны преподаватели по своему ремеслу, а ученики по молодости, доверчивости и самой любви к науке». Средство для преодоления этой ошибки, однако, заключается не в акценте на авторитет, но в большей открытости школы семье и обществу верующих: «Семейство и общество должны иметь свободный доступ в училища, особенно высшие. Суеверие в науке и безверие в религии не распространятся и не устоят перед надзором общества верующего (ибо таково еще большинство), общества, уже знакомого с наукою, и для которого она не имеет ни соблазна новизны, как для учеников, ни соблазна ремесленности, как для преподавателей»[1381]; «Семье в лице ее старших членов, должен быть открыт доступ в самые недра училищ; ибо ни деканский присмотр, ни инспекторское подслушивание, ни ректорская проверка не могут заменить бдительного присмотра семейного общества <…> обращать воспитание юношей в какую-то тайну для их семей есть дело неразумное»[1382].