Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю [litres]

Немцы велят евреям-лавочникам вешать вывески на идише… нет, на иврите… «за рекою жили отцы ваши издревле» [Нав. 24:2].

Это никого не удивляет. В этом указе усматривают продолжение польской политики: еще до войны, при ОЗОНе[97], всем евреям велели вывешивать возле своих лавочек плакаты с настоящими еврейскими именами хозяев – не Геля Вержбицкая или Бернард Лечицкий, а совершенно библейские Хана и Борух. Буквально в одночасье появляются изготовители вывесок на иврите, и улицу заполоняют таблички с их небрежно-уморительными надписями: Ахило мезойнес миним [«Все виды пищи для еды» (ивр.)], Барзел йошон кони [«Подержанное железо скупаю я» (ивр.)], Хайот бгодим ишим [«Швей одежды [для] людей» (ивр.)] и прочая тарабарщина. Вайнбаум вешает вывеску: Хонус лехем мезойнес вехол ахило [«Магазин чтения, пищи и все для еды» (ивр.)], а его новая жена, сестра покойной жены (вовсе не та мачеха, которую пророчила жена булочника Рухтше), спорит с торговцем марлею, знатоком идиша, который смеется над нею, потому что ей следовало бы сделать вывеску получше и только на идише, а она написала на идише и на иврите, испортила хорошую табличку. Что ему надо – чтобы она дразнила немцев? Хотят иврит – получат иврит. Пусть ломают себе голову, лишь бы оставили ее в покое!

Евреям уже запрещено ездить на поезде, однако этот приказ еще соблюдается не так строго. Да и не сказать, чтобы он так уж сильно ударил по варшавским евреям: поездом на советскую сторону добираются очень немногие, большинство на автобусах, повозках, а то и вовсе пешком. Кататься на поезде народ не привык, это для самых забубенных молодчиков – контрабандистов и прочих проныр: эти уболтают и черта, и у них есть деньги на подложные документы, чтобы разъезжать по всей Польше.

У подъезда шум, суета: дочь сборщика податей, жених которой вступил в организацию «Дети Варшавы»[98] и погиб, обороняя город, влюбилась в вора и вышла за него замуж. Ее отец, хасид, сбежал из дома прямо во время бомбардировки, потому что дочь подселила к ним в квартиру воров. А теперь вот и вовсе вышла за одного из них замуж. От переживаний отец ее заболел и вскоре скончался. Перл приправляет эту историю остроумными замечаниями и в конце концов восклицает: «Кто бы мог подумать, что дойдет до такого? Но она-то какова, хасидская дочка – дрянь, как есть дрянь! Наши бы дети нипочем такого не сделали, только хасидская дочка может влюбиться в жулика». Жена сапожника выслушивает все это с глубоким удовлетворением, Желеховчанин же напрягает остатки ума, силясь подобрать подходящую иллюстрацию того, что эти растяпы-хасиды куда глупее нас… да, он это знал еще в Желехуве.

Перл снова и снова пересказывает эту историю во «временном» жилище, которое, пока у нее ремонт, делит с Желеховчанином и сапожником; только бы соседи не догадались, как ей не терпится поскорее перенести скудные пожитки обратно в отремонтированный, обновленный дом! Кухню уже закончили, и Перл тайком готовит там обеды: в конце концов, остальным незачем знать, что она ест. Она уже договорилась о покраске. Пока же стои́т каждый день на толкучке на Воловке, продавая жилетки, и, довольно похлопывая себя по животу, думает: «Коли есть голова на плечах, можно иметь все что хочешь – и квартиру, и дрова (дерево со стен) – и даже за жилье не платить».