Николай Вавилов. Ученый, который хотел накормить весь мир и умер от голода

Вечером 5 октября 1920 года Николай Иванович сидел в кабинете за рабочим столом Регеля. Закутавшись в пальто и надеясь не замерзнуть в нетопленой комнате, он выслушивал рапорты о тяготах жизни тех, кто еще оставался в городе, пытаясь продержаться. Холод, голод и очереди за едой стали неотъемлемой частью повседневности и для рабочих, и для партийных, и для бывших буржуа. Было уже за полночь, сотрудники давно разошлись по домам.

Вавилов начал следующее письмо Леночке: «…Грустные мысли несутся одна за другой. ‹…› Нужно вложить заново в дело душу живую, ибо жизни здесь почти нет, если не труп, то сильно больной, в параличе. Надо заново строить все. Бессмертными остались лишь книги да хорошие традиции»[123].

Николай Иванович особенно переживал, как он сможет заботиться о почти сорока сотрудниках в штате бюро. «Из них много хороших, прекрасных работников. По нужде некоторые собираются уходить. Они ждут, что с моим переездом все изменится к лучшему».

Он был готов и даже стремился взять на себя эту заботу, но внешне стойкий и уверенный в себе молодой ученый делился с Леночкой внутренними сомнениями: «Милый друг, мне страшно, что я не справлюсь со всем. Ведь все это зависит не от меня одного. Пайки, дрова, жалованье, одежда. Я не боюсь ничего, и трудное давно сделалось даже привлекательным. Но боязнь не за самого себя, а за учреждение, за сотрудников. Дело не только в том, чтобы направить продуктивно работу, что я смогу, а в том, чтобы устроить личную жизнь многих. Все труднее, чем казалось издали».

Елена и сама была не до конца во всем уверена, и такие письма вряд ли придавали ей духу. Николай Иванович старался, насколько мог, развеять ее опасения. Вплоть до того, что сделал ей наивысший комплимент: его любовь к ней была так же сильна, как любовь к науке.

«Милый друг, – снова написал он несколько недель спустя, – тебя тревожат сомнения о том, что пройдет увлечение, порыв. Милый друг, я не знаю, как убедить тебя, как объективно доказать тебе, что это не так. Мне хочется самому отойти в сторону и беспощадным образом анализировать свою душу.

Мне кажется, что, несмотря на склонность к увлечению, к порывистости, я все же очень постоянен и тверд. Я слишком серьезно понимаю любовь. Я действительно глубоко верю в науку, в ней цель и жизнь. И мне не жалко отдать жизнь ради хоть самого малого в науке. ‹…› И вот почему, Лена, просто как верный сын науки я внутренне не допускаю порывов в увлечениях, в любви. ‹…›

Требования к уюту невелики, я, правда, не привык все делать сам, хотя и умею, если это совершенно необходимо. И в этом у нас не будет разногласия – в этом убежден. Я вообще не знаю, в чем оно будет. Жизнь должна быть и внешне, и внутренне красива. И ты это разделяешь. Потому-то, мне кажется, и союз наш будет крепким и прочным»[124].

Он писал, что в своих отношениях с Катей чувствует себя как Данте в «Аду»: «Nel mezzo del cammin di nostra vita… На полдороге жизни трудной… ‹…› …Забрел я в темный лес»[125].

Он признавался, что «перед этим были частые почти разногласия», но настаивал, что «их не углублял и объективно считаю, что снисходителен и уживчив». Впереди у них было светлое будущее. Накануне ему исполнилось тридцать три года, писал он, и пришло время перемен. «И вот из этого леса надо выйти. И мне кажется, мы выйдем. Лес трудный, но разве есть лес, из которого нет пути».