Грейс Келли. Жизнь, рассказанная ею самой

Попытка поинтересоваться, чем еврей Дон хуже ирландца Келла, вызвала новую бурю возмущения.

– Келл американец!

– Дон тоже.

– Он еврей, и этим все сказано!

Коммунистов и евреев отец не переносил на дух.

Меня не просто довели до слез, это была настоящая истерика. Я рыдала несколько часов.

Домашний арест был строгим, меня и на шаг не выпускали из дома без чьего-либо сопровождения. Я могла бы написать Дону и попросить сестер отправить это письмо тайком, но теперь не доверяла ни Пегги, ни Лизанне, помня то, как они хохотали вместе с Келлом и родителями, радуясь унижению Ричардсона. Раньше с Келлом мы были большими друзьями, я понимала его желание вырваться на свободу из-под жесткой опеки, теперь же и от брата не приходилось ожидать ничего хорошего.

Я рассказала о своем горе только Мэри Фрисби, подружке еще со школьных времен. А еще написала откровенное письмо своей соседке по комнате в «Барбизонке» Пруди.

Дома же установились более чем холодные отношения. Я не желала разговаривать с родителями, так легко распоряжавшимися моей судьбой. Мне девятнадцать, я сама зарабатывала на жизнь и уже имела профессию, могла себя содержать. Почему же нельзя выйти замуж за того, кого я люблю?

Что-то подсказывало, что дело не только в национальности Дона, скорее родители противились моей независимости. Я посмела сама что-то решать, зарабатывать, быть успешной и даже выбрать себе мужа по своему чувству, не спрашивая родителей. За это следовало примерно наказать, не то войду во вкус и вовсе перестану подчиняться.

Обедали молча, часто я вообще отказывалась выходить в столовую, объявляя, что болит голова. Потом потребовала, чтобы меня отпустили в Нью-Йорк, следовало забрать вещи, потому что занятия закончились. Мама отправилась со мной.

Вообще-то, родители были озадачены. Тихоня Грейс, конечно, не решилась уйти из дома, хлопнув дверью, или закатить ответный скандал, но разговаривать с папой и мамой не собиралась.

Мэри Фрисби интересовалась, почему я не могу просто уйти жить с Доном. К сожалению (или счастью?), это было невозможно, потому что Ричардсон женат, а я несовершеннолетняя. Это грозило бы ему обвинением в растлении несовершеннолетней и тюрьмой. Не сомневаюсь, что папа задействовал бы все возможные рычаги, чтобы упечь туда Дона надолго, потому что именно в Нью-Йорке совершеннолетие наступает в двадцать один год, значит, еще два года я была полностью во власти родителей.