Бумажный дворец [litres][The paper palace]

– Кто последний, тот тухлое яйцо! – кричит он через плечо. Он выглядит таким счастливым, беззаботным, что мне тоже делается радостно на душе. Анна сбрасывает кеды и бежит вслед за ним по полю, желая прибежать первой. Я, смеясь, бегу за ней, ветер бьет мне в лицо, полотенце развивается у меня за спиной, как баннер. Вокруг бродят жующие коровы, мягко покачивая круглыми боками, не обращая ни малейшего внимания на проносящихся мимо девчонок.

14:00

Дорогу к Черному пруду почти невозможно разглядеть, посередине растет трава, такая высокая, что задевает нам подвеску со звуком, похожим на шум ветра в прерии. Дорога поворачивает, разветвляется, потом еще раз и еще, пока не упирается в сломанный железный забор. За ним видна заросшая тропа. Я вылезаю из машины и иду за Питером вниз по крутому склону холма к маленькому песчаному пляжу, огибая по пути оставленные койотами кучки, серые от кроличьей шерсти и чертополоха. Черный пруд – самый маленький в этих лесах, о нем знают только местные. Наш пруд шире и прозрачнее. Его красота в размере, в полутора километрах водной глади, безоблачно голубой, как небо. Этот пруд древнее, мудрее, он сжался от времени и хранит много секретов. Бездонная дыра посреди дремучего леса, половину дня проживающая в тени.

Пляж усыпан толстыми сосновыми иголками, на нем ни следа человеческой деятельности. Здесь давно никто не появлялся. Когда я была ребенком, здесь устраивали пикники. Сюда приходили по особым случаям. И каждый раз приходилось вспоминать, куда поворачивать на развилке. По пути сюда легко было заблудиться. Как-то раз, когда мы пришли сюда с Анной, на пляже занималась сексом голая парочка. Женщина лежала на спине, раздвинув гигантские бедра, а мужчина пыхтел сверху. Было в этом что-то ужасно похабное. Не в самом половом акте, который напугал и заворожил меня, а в том, как расплющилось на жесткой земле, словно тесто, ее тело, в том, что ей было как будто плевать, что мы их увидели. Мы попятились и помчались обратно домой, хихикая от стыда и восторга.

Теперь мы с Питером садимся на берегу. Он вытаскивает из кармана сигарету. Зажигает.

– Помнишь первый раз, как ты привела меня сюда?

– Наше самое первое лето.

– Я все еще думаю, что это был самый романтичный момент моей жизни.

– Это мало что хорошего говорит о нашей супружеской жизни.

Питер смеется, но в моих словах есть смысл. Я привела его сюда искупаться перед ужином. Потом, когда мы занимались любовью на пляже, мне вдруг вспомнилась та голая парочка, раздвинутые ноги женщины, плотскость всего происходящего, и я застонала так, что над прудом загуляло эхо. Питер сразу же кончил. Я всегда знала, что во мне есть что-то дурное, какое-то тайное извращение, которое я старалась скрыть от Питера. И которое, надеюсь, он никогда не увидит.

– Слушай, – говорит он, беря меня за руку, – я должен извиниться.

– За что?

– За то, как вел себя сегодня утром. И вчера вечером. Я знаю, ты расстроилась, что я не стал читать стихотворение Анны.