На сибирских ветрах. Всегда тринадцать

Ладно! Что было, то было. К воспоминаниям еще успеешь обратиться. Не лучше ли поглядеть, каким стал нынче Новинск. И, между прочим, не забудь перевести часы!

Спал Новинск, крепко спал, когда, заперев за собой наружную дверь, вышел Сергуненков из коттеджа. Прислушался. Тишина вокруг была прозрачной, чуткой, оттененной каким-то и звенящим и вибрирующим звуком, с равномерными интервалами он доносился со стороны комбината. И еще — также с интервалами — по мосту через Челкаш погромыхивали грузовые машины. Шум их, однако, не только не мешал тишине, напротив, подчеркивал ее. Мост лежал по левую руку, а справа, пунктирно обозначая линию берега, воздушной цепью висели фонари.

Спал Новинск, крепко спал, как и положено рабочему, рано просыпающемуся городу, и луна, успев высоко подняться, высветляла его фосфорически-зелеными бликами. На всем вокруг лежали эти блики: на домах, на перекрестках, на густой листве бульваров. Для другого, возможно, эти блики могли бы преобразить город. Но Сергуненков обмануться не мог: он отлично знал эту старую, старейшую часть Новинска, и никакое лунное свечение не могло препятствовать встрече... «Здравствуй! Ну, здравствуй!» — произнес он беззвучно. И тут же двинулся в путь.

Спал Новинск. Почти не попадалось прохожих. Продолжало доноситься вибрирующее звучание... То ли от этого странного звука, то ли от лунного свечения память вдруг пробудилась с такой силой, какой даже не подозревал. То, что Сергуненков сейчас испытывал, было не только жгучим пробуждением памяти — это было памятью, захотевшей стать явью в эту ночь.

Все возвращалось в эту ночь, и даже не требовало каких-либо усилий: само собой возвращалось — с мгновенной готовностью, с сердечным замиранием... Все возвращалось: летучки и оперативки, митинги при закладке объектов (серебряный рубль, чтобы заложить в котлован, перекупали за десятку!), плакаты с вызовом на соревнование, плакаты-молнии, кто и на сколько впереди, почетные флажки на радиаторах машин, досрочно подавших раствор, и тут же сводки погоды, грозящие приостановкой работы, а об этом — об остановке — речи быть не могло, и Москва на проводе, и ты докладываешь Москве, что фронт работ не дрогнет, не поколеблется, и перед тобой отсвечивают кальки с планом города, а города, по существу, еще нет, и там, где прочерчены улицы, — там всего-навсего земляночный дым, и ничего другого, кроме землянок, пока нет возможности предложить беспрерывно прибывающему народу, и адрес города опережает его реальное существование, но рядом уже подымаются корпуса наиглавнейшего предприятия — комбината или того, что завтра будет зваться комбинатом... Удалось ли тебе хоть раз отоспаться в те годы? Какое там! Впрочем, ты и не нуждался в долгом сне — напротив, досадовал, что сон отвлекает от неотложных дел... То было трудное время послевоенной пятилетки, и нужда еще давала знать себя во всем: в силах, в средствах, в резервах, даже в простейшей рабочей обученности. Всего было в обрез, кроме железной убежденности, что жизнь, оплаченная предельными испытаниями, не может не стать счастливой жизнью.