Возвратный тоталитаризм. Том 2 [litres]

Социологические опросы общественного мнения, разумеется, не являются адекватным отражением исторических событий или инструментом воспроизведения коллективной памяти, поскольку на характер получаемых данных сильнейшим образом влияет не только контекст актуальных событий, но и интенсивность пропаганды или деятельность репродуктивных институтов, СМИ и т. п. Однако сам способ получения эмпирической информации, в зависимости от целей и степени детализированности вопросов анкеты, может зацепить и «поднять» те слои «спящего» массового сознания, которые в обыденной жизни большинства населения не имеют значения и не затрагиваются, актуализировать их. Более полным знанием и осознанием значимости тех или иных фактов обладают лишь отдельные группы политически, идеологически ангажированных людей, чье социальное положение связано с воспроизводством, рационализацией, осмыслением социального опыта и исторического прошлого. Поэтому данные социологических опросов, с одной стороны, могут дать неожиданно более глубокое и детализированное понимание обществом событий прошлого, а с другой – продемонстрировать столь же неожиданные для историка «провалы» информированности и знаний. Так, например, более направленная постановка вопроса: «Кто был жертвой сталинских репрессий?», с указанием на различные статьи, по которым люди подвергались расправе, дает гораздо более полную картину коллективного знания о том времени, чем можно было бы предположить, исходя из других, в том числе вышеприведенных опросов (табл. 145.2.1–145.2.2).

Основная масса опрошенных (71 %) склонна зачислять всех, кто попал под каток сталинских репрессий, в разряд «политических», не отделяя осужденных по уголовным, «бытовым» статьям от тех, кого преследовали по идеологическим или социально-политическим мотивам. Но удивительно, что и очень значительная часть респондентов в состоянии указать в качестве жертв террора военнопленных, спецпереселенцев, раскулаченных, опоздавших на работу или членов семей репрессированных, давая тем самым повод считать, что скрытое, редко артикулируемое знание населения о мотивах и направленности сталинских репрессий распространено гораздо шире, чем это могло казаться.