Возвратный тоталитаризм. Том 2 [litres]

На вопрос (август 2009 года): «Как вы считаете, на ком прежде всего лежит ответственность за репрессии и потери нашей страны в 30-х – начале 50-х годов ХХ века?», – 19 % ответили на Сталине и ровно столько же – «на государственной системе», но относительное большинство (41 %) не склонно разделять эти понятия и ответственность, объединяя Сталина и государство в одно целое (6 % считали виновными «врагов нашей страны» или называли еще какие-то другие причины, 15 % затруднились с ответом). Такая картина массовых воззрений соответствует персоналистскому представлению об истории и социальной организации авторитарного социума, подтверждая вывод о слабой дифференциации социальной системы в новейшей России.

Явный эффект пропаганды Сталина («расползание» на поверхности массового сознания этого пропагандистского пятна) сопровождается эрозией самого сталинского мифа о всемогущем диктаторе. Большая часть россиян не принимает такой модели национального правителя, но, не имея достаточных ресурсов для сопротивления государственной точке зрения, закрывается от болезненности самой проблемы собственной моральной несостоятельностью, невозможностью собственной моральной оценки прошлого: «Мы еще не знаем всей правды о Сталине и его действиях»; ее выбирают абсолютное большинство опрошенных – 68 %; к ним следует добавить еще 19 % «затруднившихся с ответом», итого – 87 %. Иначе говоря, это практически всеобщая реакция на травму национального сознания[54].

Однако внутреннее сопротивление консервативной части российского общества рационализации прошлого и пересмотру природы советской системы и роли Сталина сказывается в том, что уже в первые годы после распада СССР и попыток привлечь к суду КПСС стало заметным стремление прекратить или ограничить политику десталинизации. Наиболее часто эти заявления обосновывались требованиями «перестать очернять наше прошлое», а также упреками критиков в том, что они преувеличивают характер массовых репрессий. Но все эти усилия и старания не приносили результата, на достижение которого были направлены. Так, на вопрос: «Согласны ли вы с тем, что “масштабы репрессий во времена Сталина сильно преувеличены”?», утвердительно отвечали около трети всех опрошенных (точнее – 29–33 %), не соглашались с этим суждением – от 49 до 43 % (18 и 28 % затруднились ответить, март и июль 1996 года).

Защитники Сталина и сталинского социализма настаивали на том, что репрессии были вынужденным средством борьбы с внутренними классовыми врагами. Но такого рода доводы не встречали особого понимания, поскольку, так или иначе, наталкивались на подавленный, но не исчезнувший опыт повседневной жизни при Сталине и память о пострадавших членах семей респондентов или их знакомых, близких или коллег по работе.

Основная масса россиян воспринимает репрессии (опрос 2007 года, но подобные мнения очень устойчивы) как скорее иррациональный и трагический процесс, смысла которого люди не понимают, поскольку репрессии (в сознании большинства) не имели целевого характера, они проводились «против всего народа нашей страны» (табл. 142.2). Если к этой категории респондентов добавить тех, кто затруднился ответить на соответствующий вопрос, то мы получим в сумме 69 % (доминирующее большинство) тех, кто не понимает самой сути этой политики. Иными словами, только четверть россиян пытались дать им какое-то объяснение, указывая на характер самоуничтожающей борьбы в высшем эшелоне власти или веря, что Сталин боролся с действительными, а не с выдуманными врагами народа (таких 10–11 %).