Возвратный тоталитаризм. Том 2 [litres]

Абсолютное большинство россиян не сомневается в том, что Сталин был непосредственно виновен в заключениях в тюрьмы, пытках и смерти миллионов невинных людей (в феврале 2012 года так считало 60 % опрошенных, не согласных с этим утверждением было 21 %; причем категорически «не согласных» из них было всего 4 %).[51]

Попытки сталинистов (высказывавшихся и при советской власти) и коммунистов (уже после краха советской системы) оспорить сам факт или хотя бы масштабы репрессий постоянно наталкиваются на несогласие и сопротивление российского общества. В апреле 1996 года с утверждением, что репрессии и террор – это «выдумка имеющая целью опорочить вождя», были согласны только 16 %, преимущественно малообразованных пожилых людей, членов КПРФ, жителей села или небольших городов; напротив, с ними были не согласны 56 % россиян (28 % не имели своего мнения по этому поводу; число опрошенных в этом исследовании составляло 3150 человек, это была одна из самых больших по объему выборок).

Эффекты наложения друг на друга противоречивых и как бы не согласующихся между собой представлений повторяются и фиксируются независимо от техники опросов или особенностей статистической обработки. Их нельзя объяснить и тем обстоятельством, что респонденты, давая содержательно различные ответы, мысленно ориентируются на разные воображаемые референтные «фигуры» вопрошающих: в одном случае – ответа ждет как бы представитель государства, на которого ложится отсвет величия, приоритетности важных государственных интересов, носитель коллективных символов и представлений, в другом – носитель «обыденного здравого смысла» и морали, ценностей и интересов общества, частного человека, оценивающего актуальные и исторические события со своей точки зрения. Эти семантические плоскости взаимодействия респондента и авторитетных инстанций, представленных интервьюером в ситуации опроса, можно разводить лишь теоретически, концептуально; в сознании и отдельного человека, и тем более в массовом сознании они смешаны, переплетаются, а главное – дополняют друг друга. (Собственно, на достижение такого результата и нацелена пропаганда.)

Амбивалентность массовых установок функциональна, она указывает на неразрывность сочетания национального величия с насилием, образующих характерную травматическую структуру национального сознания, особенность русской идентичности, ее коллективных мифов и символов. Одно не может быть выражено без другого[52]. В русской культуре закрепилась идея, что без жертв и крови, через утрату, через вынужденное принятие необходимости жертв значения высокого («по-настоящему» ценного, подлинного, важного) не могут быть артикулированы; в противном случае – это превращается в лицемерие, ходульные клише, словоблудие начальства или политическую риторику и пр. Такие шаблоны культуры отчасти обусловлены поверхностным, магическим или народным, «языческим» христианством («пострадать надо»), но отчасти они идут из совершенно другого источника: исторической практики утверждения коллективных символов и ценностей исключительно через государственное насилие (см. щедринское: «войны за просвещение»), принуждение, репрессии и властный контроль, ставшие привычными особенностями массовой социализации и образования. Поскольку государство здесь никогда не являлось инстанцией общих интересов, интересов общества (ни в царское, ни в советское, ни в постсоветское время), то выполнение социальных функций, все равно в какой сфере (от воинской повинности – священной обязанности и долга гражданина до контроля над моралью и культурой), не мыслимо без соответствующей доли принуждения (фальшивым синонимом которой выступают формулы «модернизация сверху» или «нам нужна одна победа, мы за ценой не постоим», особенно если это жертвы, приносимые обычными гражданами, а не властями предержащими). Соединения насилия и коллективных символов образует то, что называется «фасцинацией зла», обаянием или притягательностью государственной истории, величия империи или сакрализацией державной власти[53]. Значимость подобных структур коллективного сознания объясняет слабость потенциала гражданской солидарности (девальвации частных интересов, их стерилизацию ввиду «величия» национального целого, монопольно представляемого властями), что парализует возможности политических изменений в России.