О себе. Автобиография, сценарии, статьи, интервью

К.К. Нет, я против, только когда говорят: вы хотели, чтобы это было метафорой. Тогда я отвечаю: я не хотел, чтобы это было метафорой. Я против неверного истолкования моих намерений. Но не против самых неожиданных интерпретаций. Если кто-то обнаруживает в произведении метафору, значит, она там присутствует, вне зависимости от намерений автора.

Т.С. В первом и восьмом “Декалогах”, в какой-то степени и в “Синем” – фильмах, касающихся проблемы веры, – рядом с героем-агностиком всякий раз есть другой человек, который верит. Эти фильмы как бы упраздняют дистанцию между ними, указывают на ее несущественность. Для твоего героя религия – это утрата свободы, связанная с необходимостью принять то, во что он на самом деле не верит. Но с другой стороны, ты постоянно оспариваешь достижимость свободы, ограничиваешь до минимума возможность выбора. Отсюда вечная проблема с интерпретацией этих фильмов: их перетягивают на свою сторону люди противоположных мировоззрений.

К.К. Понятно почему. Религия это рабство. Это род рабства, который человек принимает добровольно и даже стремится к нему. Вера же для меня означает возможность свободы. Вера по самой своей природе отделена от организованных религий.

Т.С. Ты видишь в них угрозу тоталитаризма?

К.К. В религии – где мы имеем дело с добровольной утратой свободы – такая опасность существует всегда. А в вере – нет. Вера – это свобода, поскольку означает возможность выбора. Это постоянный выбор. Религия же эту возможность отнимает, указывает человеку очень четко: ты будешь жить так-то, делать то-то, в такой-то день пойдешь в церковь, а в такой-то – не станешь есть мяса. Вера ничего такого не предписывает. Она вообще не связана с обязанностями. Вера – это твое собственное отношение или твое собственное представление о том, кого мы именуем богом (кто-то сказал: если бы его не было, следовало бы его выдумать) и кто присутствует в каждом из нас. Потому что иначе смысл нашей жизни был бы необъясним. Копить добро, производить на свет все новые поколения, чтобы они снова копили добро, – этого слишком мало, чтобы поверить в осмысленность существования.

Т.С. Разрыв или единство между религией и верой, религией и свободой – это проблема философии, теологии. Но у каждого из нас в этом смысле имеется свой личный опыт и собственные травмы. Я бы хотел спросить тебя как человека, не с философской точки зрения: у тебя какие-то личные счеты с религией? С польским католицизмом?

К.К. У меня нет комплекса, связанного с религией, а если и есть, я его старательно прячу под спудом внешней неприязни. Но к церкви как институту я испытываю неприязнь по многим причинам, в которые не хотел бы вдаваться, – это было бы бестактно и некрасиво, притом что я действительно столкнулся с неправдой и несправедливостью. И не в детстве, а во вполне взрослом возрасте. Должен сказать, в последние годы эта неприязнь растет. А нынешние события в Польше подтвердили мои опасения. Я мог бы прямо сейчас назвать тех, кого считаю лично ответственными за победу Союза демократических левых сил. Известно, что польские социал-демократы выиграли выборы не потому, что были лучше, а потому, что правые были настолько плохи, глупы, жадны. Повторяю: никакой заслуги социал-демократов в том, что они выиграли выборы, нет. Это вина правых. Часто говорят, это следствие положения в экономике. Я не верю. Это результат действий людей, связанных с церковью, и самой церкви, которая это допустила.[64]