Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Власов слушал меня и зло кривил губы. Потом он опять налил стакан водки и выпил. Дослушав меня до конца, сказал, что многие ему говорят то, что и я говорю. Сказал, что если бы он согласился с этим, то это означало бы, что обвинение нас в предательстве не лишено основания. Выступи мы против немцев, которые фактически уже разбиты, мы дали бы всем нашим недругам право сказать, что мы сначала предали своих, а потом предали падающего союзника. Я хотел было сказать, что наше фактическое пребывание здесь еще не делает нас союзниками немцев, но Власов замахал руками, словно защищаясь. Сказал, что он услышал от меня всё, что хотел услышать, и сам сказал всё, что хочет сказать — нет смысла углубляться в этот вопрос. Еще он сказал, что наше последнее завещание уже сделано — провозглашен комитет освобождения, декларированы его политические цели — это всё, что нам сейчас посильно.

Я ушел от него с тягостным чувством потери. Что Власов пьет, мне было известно, но что пьет он так страшно и одиноко, это я узнал впервые. Теперь, из тюремной камеры, мне многое виднее, и я понимаю, что должен был он надломиться, но тогда, помнится, я подумал, что это еще одно несчастье, назначенное нам роком. Все мы, Власов в том числе, оказались меньше задачи, вставшей перед нами. У нас хватило дерзости, порыва принять эту задачу на свои плечи, но плечи подломились, не оказалось в них нужной силы. Конечно, не мы в этом виноваты, всё наше дело, впитавшее в себя, быть может, миллионы россиян, оказалось делом отщепенцев потому, что война исказила простейшие понятия, перепутала все контуры смысла — соединила нас с немцами, хоть мы и несоединимы, и англо-саксов с коммунизмом, хоть и тут явная несоединимость; подменила все порывы нашего народа простейшим — порывом к победе над внешним врагом.

И вот, внешний враг разгромлен, а Россия остается такой, какой была.

В нашей попытке — спор с нашим собственным прошлым. У каждого из нас есть свои аргументы, свои данные для спора. Для меня это спор со всеми, о ком я вспоминаю с любовью и уважением. Лев Бертский, сраженный страшным недугом, учил меня терпимости, я теперь знаю, что он ошибся. Терпимость нужна, но не тогда, когда ты стоишь лицом к лицу со злом; зло не преодолевается терпимостью, но питается ею и набирается от нее сил. С Виктором Емельяновичем, моим добрым светлоглазым учителем, я в споре. Он был единовером, верил только в свою правду, а когда оказалось, что его правда — ложь, жить ему больше было нечем и он ушел — трагически одинокий и раздавленный. С Вавиловым и братом Семеном я спорю — они поднимались с низов. Люди из народа, они должны были видеть то, что, может быть, недоступно Бертскому и Пересветову — контролировать своим ощущением народа то дело, которое они вели.