Лев Толстой — провидец, педагог, проповедник

Толстой писал, что обычно в жизни любовью называется «предпочтение одних условий блага своей личности другим»[107], но в таком подходе нет «главного признака любви — деятельности, имеющей целью и последствием благо»[108]. Толстой писал, что только «вследствие отречения от жизни личности познает человек истинную любовь и может истинно любить отца, сына, жену, детей и друзей»[109]. В этих словах глубокий смысл, отражающий позицию Толстого, который в чувстве и деятельности любви видел «самое разумное, светлое и потому спокойное и радостное состояние, свойственное детям и разумным людям»[110], когда «потоком хлынет из… сердца запертое до тех пор благоволение ко всем людям»[111].

Толстой считал, что суть любви как творческого отношения к жизни, людям выражена в заповедях Иисуса Христа о любви к Богу и ближнему, как к самому себе. Это и есть сама жизнь, форма духовного бытия — «стремление к благу того, что вне человека, которое остается в человеке после отречения от блага животной личности»[112].

Толстой писал, что в раннем детстве душа еще не засорена ложью жизни и каждый не может не вспомнить «блаженного чувства умиления, при котором хочется любить всех: и близких, и отца, и мать, и братьев, и злых людей, и врагов, и собаку, и лошадь, и травку; хочется одного — чтоб всем было хорошо, чтоб все были счастливы, и еще больше хочется того, чтобы самому сделать так, чтоб всем было хорошо, самому отдать себя, всю свою жизнь на то, чтобы всегда всем было хорошо и радостно. Это-то и есть, и эта одна есть та любовь, в которой жизнь человека»[113].

Любовь как творчество жизни — врожденная, духовная способность человека, «нежный росток среди похожих на нее грубых ростков сорных трав»[114], которыми Толстой называет влечения, желания сферы подсознательного. Этот росток любви люди грубо хватают руками, мнут, начинают пересаживать, и «росток умирает, не расцветши»[115]. Этот росток любви-творчества «могущественен только при своем разросте», и для него нужно только одно — «чтобы ничто не скрывало от него солнца разума, которое одно взращивает его»[116]. В этом образе Толстой выразил мысль о духовном развитии как актуализации духовных сил, как естественном свойстве их духовного развития.

В книге «Путь жизни» Толстой пытался объяснить процесс единения людей онтологически, через понимание духовной общности, причем путь к этому единению — в преодолении каждым человеком экзистенциального противоречия, сублимации страстей, влечений, нежелательных социальных привнесений.

Подчеркивая объективную данность «закона любви», Толстой использовал утверждение восточной мудрости о том, что человеку естественно быть любовным так же, как воде естественно течь сверху вниз.

Толстой подчеркнул, что любовь-творчество — естественное свойство духовности. Сознание в себе божественного духовного начала требует любви, производит любовь, но любовь истинная, любовь-творчество, достигается усилием.

Толстой использовал единство божественного духовного начала, живой и неживой природы для выражения принципа имманентности всего всему, объяснения связи конечного с бесконечным. Толстого неоднократно обвиняли в связи с такими толкованиями в пантеизме. Современный уровень разработки проблемы духовности и ее онтологического понимания снимает обвинения с Толстого в пантеизме или панентеизме.

Главный смысл своего учения — о единении людей любовью — Толстой видел в том, чтобы помочь людям «выучиться любить». Он писал, что «любить всех людей кажется трудно. Но кажется трудным каждое дело, когда не научился его делать. Люди всему учатся: и шить, и ткать, и пахать, и косить, и ковать, и читать, и писать. Так же надо учиться и тому, чтобы любить всех людей. И выучиться этому нетрудно, потому что любовь людей друг к другу вложена нам в душу. […] …Если Бог — любовь и пребывает в нас, то выучиться любви нетрудно. Надо только стараться избавиться от того… что не выпускает ее наружу. И только начни так делать — и скоро научишься самой важной и нужной на свете науке: любви к людям»[117].