Сестренка батальона

— Садись. Ладно уж...

Наташа не могла понять, почему вдруг Лешка и Федя, ее лучшие друзья, в последнее время стали избегать се. Она хотела вернуться к выходу, но солдаты стояли плотно, шикали:

— Да сядьте вы оба. Не стеклянные.

По сцене медленно, даже лениво, но красиво, гордо шел Лимаренко. Подойдя к краю сцены, внезапно, будто сыпанул горсть гороха, выдал трескучую и легкую дробь и пошел кружиться, расставив руки, так что лишь мелькали галифе да лицо да подымались и падали волосы. Потом резко — у всех захватило дыхание: упадет! — остановился, непринужденно и невесомо, как мячик, пустился вприсядку, а после нее снова выбил лихую, азартную дробь.

— Эх, ядрена капуста! — громко восхищался Иван Иванович.

А когда Вязников объявил давно уже всем известный номер политической сатиры в исполнении Садовского и Лимаренко, землянка, казалось, рассыплется от грома аплодисментов.

Лимаренко стоял, заложив руки за спину. Садовский, просунув свои руки ему под мышки, спрятался за ним. Одно сочетание крепкой ладной фигуры Лимаренко с длинными худыми руками и тонкими, как прутики, пальцами Садовского, вызывало восторженный рев. По ходу остроумно сочиненных Вязниковым «политических речей» Геббельса и Гитлера, которых изображал Лимаренко, Садовский отчаянно жестикулировал, чесал Сергею затылок, дергал его за ухо, лохматил волосы. Не зная, что еще выкинут руки Садовского, Лимаренко косился на них с опаской. Зрители хохотали до слез, до боли в скулах.

Весной сорок четвертого года в батальон, стоявший в обороне в Карпатах, на должность начальника штаба пришел изысканно вежливый, щеголеватый капитан с холеным лицом. Когда танкисты узнали, что после мытья он мажет руки глицерином, которого, как злословили некоторые, запас на всю войну, а ногти подтачивает крохотной пилкой, они не стали скрывать своей неприязни и достаточно громко — пусть слышит! — отпускали вслед капитану ехидные слова:

— Он, поди, и ногти лаком мажет, — язвил Братухин.

— Очень даже возможно, — поддакивал Марякин. — Видел, как они у него блестят?

— И перманент наводит, — тут же сочинял Федя. — У него такие щипчики есть, он их сунет в огонь, а потом крутит волосы.

Иван Иванович, который терпеть не мог, когда при нем обижали людей, и тот изменил себе.

— Сказывают, — тоже ввязывался он в разговор, — будто капитан утюг с собою привез да коробку со всякими щетками. Кудри-то свои, ровно шерсть на лошадиной холке, щеткой обхаживает.

Садовский, казалось, не обращал внимания на эти разговоры, был неизменно ровен, всегда улыбался. Выросший в Одессе, в окружении многочисленной староеврейской родни, он необычно и смешно строил русские фразы:

— Вы, сержант, — молодой человек, — отчитывал он Лешку Марякина, когда случалось слышать его виртуозную брань, — и мне стыдно, если вы говорите такие слова. Вам двадцать три, а вы уже имеете дурную привычку говорить грязно, как дореволюционный одесский матрос.

Речевые обороты Садовского в шутку, кстати и некстати, повторял весь батальон.

Румянцев с первой же встречи оценил нового начальника штаба: говорит по-немецки отлично, аккуратен, подтянут — такой не потерпит в батальоне разгильдяйства...