Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
Дорогой друг, получил наконец успокаивающие сведения о Вашем здоровье. Немного прихожу в себя после пережитых тревог. Когда Вы напишете, что поправились уже без опасения новой волны, я получу от Вас хорошую зарядку для дальнейшей сидки, к которой, видимо, похоронив надежды, нужно готовиться. По всей видимости, я буду отправлен с музеем в конце ноября в Дмитров. Мне очень жаль покидать Медвежью Гору, где я так много пережил за этот год и где было наконец в моей жизни так много радостного.
На оставшиеся от покупки для себя необходимых вещей деньги посылаю: детям по паре варежек и по майке, маме — свитер, Анне Николаевне — серый шарф. Вам — шелковый (если позволите и не рассердитесь). Может быть, вещи (за исключением белого шарфа) лучше распределить иначе, т. е. маме шарф, а Анне Николаевне свитер, это судите сами, что кому лучше по их нужде. Пусть мама о посылке ничего не пишет. Это подарок к дню ее рождения. Деньги (40 р.) так: детям — 25 р., маме — 15 р. Детям — на баловство. Вы представляете себе мою радость, что я могу это послать. Дорогая, неужели мои письма не были ласковы? Неужели я разучился ее выражать? Целую Вашу руку.
Привет всем.
Ваш НА
14 октября 1932 г. <Медвежья гора>
Мой бедный друг, что же это опять с Вами! Я сегодня ходил в Санитарное Отделение и беседовал о Вашей болезни с доктором. Он меня успокаивал, что это бывает часто после тифа, но у меня состояние очень напряженное. Жду от Вас известий.
Дорогой друг, получили ли Вы два моих письма — ответ на Вашу болезнь. Я боюсь, что они не дали Вам той ласки, которую Вы хотите и ждете. Опять сгустилась тень. Как тяжко переживать болезнь близкого человека, когда вдали и не только не можешь чем-нибудь помочь, но даже нельзя следить за болезнью. Мне вспоминается, как недавно я сидел у кровати больного сына и веточкой березы отгонял от него мух, а он мне старался улыбнуться и шептал тихо «папочка», а потом, когда я достал лед, то придерживал мешочек, чтобы он не соскользнул или не надавил на больное место. Я очень мучился, но я был с ним, я был ему нужен, было нужно ему не только моя помощь, но то, чтобы я был подле него. Он меня и просил, чтобы я не покидал его во время операции. Я знаю, что уход за Вами хороший, что Вы окружены любящими Вас и любимыми Вами, и все же мне так хотелось бы подежурить ночь у Вашего изголовья, рассказать Вам что-нибудь тихое, детское.
Как нехорошо, что Вы боитесь, что те письма Ваши, в которых нет ничего о моей судьбе, «бессодержательны». Если бы Вы знали, как я люблю Ваши письма! Как я вчитываюсь в каждое слово! И как в Вашей последней открытке чувствовалась дрожь слабеющей руки.
Неужели остригут Ваши волосы. Как мне их жаль. Вы просите написать о своем здоровии. Я здоров, но очень напряжен и Вашей болезнью, и ожиданием перемен в своей судьбе. С нетерпением жду вестей от Вас.
Привет всем окружающим Вас и заботящимся о Вас.
Ваш НА
<Октябрь>1932 г. <Медвежья гора>
Мой бедный, бедный друг, какой же тяжкий выдался Вам год! Что же это с Наташей, неужели действительно тиф? Я ужасно боюсь, что Вы встанете преждевременно. А после тифа это очень, очень нехорошо. Но надеюсь, что Михаил Леонидович удержит Вас. Вы будете с Наташенькой в одной комнате. Да, Вы правы, болезнь детей и мной переживается как утрата почвы под ногами. Я никак не могу с собой совладать. Татьяна Николаевна как-то умела справляться с собой и не терять головы. Но после потери детей много лет спустя она сказала, что хочет непременно умереть до детей и меня, потому что мысль о возможности новой утраты для нее яд. Я представлял себе, как Вы теперь поправляетесь, представлял Михаила Леонидовича возле Вас с его уютной и умелой заботой, его радость, что силы возвращаются к Вам, и вот у Вас новая тревога. Если бы она была ложной. Как буду ждать утешительного письма, что у Наташи не тиф, что тревога была ложной.
А как меня опять тянет к Вам! И снова это мучительное сознание бессилия.
Вы мне написали, что одно время боялись, что у Вас сепсис. Я не знал, что это, и снова бегал в больницу. Хорошо, что я узнал об опасении, когда оно отпало.
В своем бессилии я часто ловлю себя на мысли, что я еду на 31 № к Вам, вижу знакомые дома, Ваш двор, лестницу, дверь, но, когда ее мне открывают, все теряет свою отчетливость. И если я вижу Вас, то в маленьком домике с окном на озеро.
Последнее время все мучусь надеждами. Но скоро это кончится. Осталась неделя. Пишите мне хоть два слова о Наташе. Поцелуйте ее лишний раз за меня.
