Мой Дантес [litres]

– Гения съели слухи и сплетни! – торжественно провозгласила я, уже намереваясь развить тему о том, что всякому таланту в России всегда приходилось туго, но Вдова перебила меня.

– Самомнение его съело! То самое, которое кто-то из великих назвал врагом совершенствования. И, конечно, раздутое болезненное самолюбие. Всем понравиться и всем угодить невозможно. А если пытаешься – все, творчеству конец.

– Естественно, – тут же согласилась я, забыв о том, что еще минуту назад хотела произнести трактат о тернистом пути таланта в нашей стране. – Времени-то на создание шедевров не хватает. Да и голова занята не новым сюжетом картины, а проблемами некой светской бабенки, у которой отобрали гараж.

– Или судом с желтой газетенкой, имевшей неосторожность написать о непрезентабельном костюме, в котором наш герой посмел появиться на одной из вечеринок. Кстати, помнишь слова Ницше? «Требование человека, чтобы его полюбили, есть величайшее из всех самомнений».

– Впервые слышу, – честно призналась я и с чувством добавила. – А Мишеля все ж таки жаль! Как жаль и Пушкина, ведь его самомнение и самолюбие сыграли в трагедии не последнюю роль.

– Это понимали и в окружении поэта, – сказала Софья Матвеевна, усаживаясь на кушетку и подзывая к себе не в меру разыгравшегося с мячом Пальчика. – У тебя же есть выписка из дневника внучки Кутузова графини Фикельмон. Ну-ка, прочти ее.

Я достала свою заветную тетрадь, полистала ее и, найдя требуемое, медленно начала читать, еще раз вдумываясь в каждое слово:

– «… Большой свет все видел и мог считать, что поведение самого Дантеса было верным доказательством невинности г-жи Пушкиной, но десятки других петербургских обществ, гораздо более значительных в его глазах, потому что там были его друзья, его сотрудники и, наконец, его читатели, считали ее виновной и бросали в нее каменья…»