Мой Дантес [litres]

Никита стал мне вторым мужем, во что до сих пор верилось с трудом. Но, прожив с ним почти восемь лет, я никогда не могла с уверенностью произнести желанное местоимение «мой».

Впервые увидев его, Софья Матвеевна поджала губы и, коротко бросив «Хорош!», скрылась за дверью кухни. Я, оставив Никиту в одиночестве гостиной, словно нашкодивший Пальчик, поплелась за ней следом.

Вдова стояла у стола, перемешивая ложкой нарезанные овощи. Я подошла сзади, прильнула к ней, уткнувшись носом в родное плечо.

– Я люблю его, Софья Матвеевна…

– Да этого разве что слепой не заметит, – раздраженно бросив ложку в миску с салатом, она высвободилась из объятий и повернулась ко мне лицом. – Меня волнует другое, девочка. Будешь ли ты счастлива?

– Буду, обязательно буду!

– Поживем – увидим, – философски заметила Вдова.

Стол накрывали молча, под легкий перезвон фужеров и старинного серебра. Трапеза тоже поначалу протекала в тишине, пока ее не отважился нарушить Никита.

– Я слышал, Лиза увлекается Дантесом…

– И его окружением, естественно, – сухо заметила Софья Матвеевна. – В том числе и семейством Пушкиных.

– А вы знаете, что некий критик Айхенвальд не совсем благосклонно относился к тому, что Татьяна отвергла последнее признание Онегина? – непринужденно заметил Никита.

– Откуда столь глубокие познания? – насмешливо осведомилась Вдова.

– В начале века, году, по-моему, в шестнадцатом, сей автор выпустил под своим именем повторное издание «Пушкин», где можно много почерпнуть любопытного.

– Например? – Вдова явно заинтересовалась, отложив в сторону приборы.

– Например, как я уже упомянул, Айхенвальд обвинил не кого-нибудь, а именно Пушкина в том, что Татьяна отвергла Онегина. Она не поверила в силу его чувств, назвав их мелкими. Что критик посчитал большой ошибкой, но не столько Татьяны, сколько самого поэта. Героиня, видите ли, из-за этого теряет в своей выдержанности. Ситуация, мол, получается неинтересной. Образ Онегина – пошлым, а Татьяны – малым, то бишь незначительным.

– Так ли уж? – недоверчиво спросила Вдова.

– Да вы сами прочтите, – посоветовал Никита, любезно предложив предоставить Софье Матвеевне вышеназванное издание.

После столь выгодного для Никиты выступления, беседа потекла более живо, Никита успел удивить Вдову глубиной познания в области поэзии Мандельштама, затем они обсудили всю «бурю романтики» живописи Борисова-Мусатова и разошлись весьма довольные друг другом.

Провожая Никиту до машины, я заметила, что настороженность Софьи Матвеевны по отношению к нему исчезла за один вечер.

– А знаешь, почему? – таинственно улыбнулся Никита, по отцовски целуя меня в висок.

– Видимо благодаря твоей эрудированности, – предположила я, настырно подставляя губы.