Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

Существует много описаний, похожих на это: все они направлены на то, чтобы подчеркнуть презрительным тоном недопустимую степень отсталости и отметить дистанцию между галицийскими землями и родными деревнями[168]. Были и те, кто задавался вопросом, не являлось ли одичание населения, по крайней мере, частично, следствием происходящих потрясений: «Возможно, война довела их до этого состояния», — предполагает молодой триестинец Эмилио Станта, столкнувшись с видом грязных и вшивых мужчин и женщин[169].

Однако самые презрительные и жестокие суждения были о евреях. Джакомо Соммавилла описал их одетыми в грязные «длинные и черные рясы <…>, в широкополые шляпы, с двумя пейсами, спускающимися им на щеки, однако, грязными были и пейсы». Это были владельцы домов, больших, чем у крестьян-славян, «куда вы не сможете зайти без кошелька в руках; себялюбие и скупость — вот их сущность»[170]. Галицийские евреи изображались «свиньями», которые везде, даже в разбитых войной местах, продавали голодным военным любые товары — продукты питания, сладости, имущество; «по сильно завышенным ценам, заманивая покупателей с назойливой настойчивостью»[171]. «Ebreorum[172] в большом количестве, — писал Родольфо Больнер в своем дневнике, описывая город Жешув[173] в центральной Галиции, — я никогда не видел таких грязных и вшивых людей, как они; их „гетто“ оскорбляет человеческое достоинство в двадцатом веке»[174]. Для Гверрино Боттери, родом из Триеста, учителя начальной школы, ставшего после войны заведующим учебной частью, евреи, «елейные, лицемерно плачущие перед теми, кто отдает приказы, становятся хищниками для тех, кто честно хочет платить, и — гиенами для их должников»; они «готовы продавать даже своих дочерей, чтобы заработать денег; они — удавка для поляков, которым остается напиваться и их убивать»[175]. В отношении евреейского населения зачастую совершалось мародерство и насилие, о чем рассказывал сам триестинец Антонио Даниэлис — со своими боевыми товарищами он напал и ограбил еврейские лавки с мамалыгой[176]. Судя и по вспоминаниям словенца Леопольда Вадняла, дома евреев часто грабили, полагая, что те прятали у себя всё лучшее, чтобы затем накормить русских победителей[177]. Грубый антисемитизм возникал не на пустом месте: триестинцы видели в своем порту толпы неопрятных чужаков, ожидавших пароходы в Америку; трентинцы читали об иудеях ужасные описания в католической прессе Трентино[178]. Теперь антисемитизму потакал и опыт войны[179].