Любовь в тягость [litres][L'Amore Molesto]

Нет, конечно, вот еще выдумал, рассеянно ответила я. Мне было неуютно. Платье насквозь промокло. Поймав свое отражение в водительском зеркале, я увидела, что тушь вся растеклась от дождя. Вдобавок я замерзла. Лучше бы поехать к дяде домой, выяснить, как он там, прийти в себя, принять горячий душ, согреться и обсохнуть. Но этот крупный, крепкий человек, что сидел рядом со мной, сытый, переполненный заботами и гневом и в котором все еще можно было разглядеть мальчугана, пропахшего гвоздикой, тысячелистником и мускатным орехом, – того самого Антонио, с которым я тайком от родителей играла в детстве, – этот человек занимал меня гораздо больше, чем его болтовня. Вряд ли он мог рассказать мне нечто такое, чего я еще не рассказала себе сама. Я не рассчитывала узнать от него ничего нового. Зато не отрываясь смотрела на его руки – широкие, короткопалые – и вспоминала, какими они были в детстве, чувствуя, что это те же самые руки, пусть даже в них не осталось ничего от рук мальчишки, которого я знала; и все это было настолько любопытно, что я даже не спрашивала у Полледро, куда мы едем. Сидя рядом с ним, я чувствовала себя крошечной и хрупкой, и моя внешность словно была не моей. Я прошла через пустыню, нарисованную на прилавке магазина сладостей, и потом, отодвинув черную занавеску, шагнула в кухню, куда уже не долетали слова Антонио. Там оказался его дед, отец Казерты, – смуглый, лысый (причем макушка была совсем темной), с продолговатым лицом, покрасневшими глазами, почти беззубый. Повсюду стояли самые разные таинственные предметы. Например, здесь было специальное приспособление – длинное, лазурного цвета, с блестящей перекладиной, – чтобы делать мороженое. И еще большой миксер, взбивавший металлической вертушкой сливочный крем. А в глубине кухни помещалась электрическая духовка с тремя отделениями, похожими, когда ничего не пеклось, на темные пещеры, и с черными ручками-переключателями. За стойкой с мраморной столешницей дед Антонио сосредоточенно и молча ловкими руками выдавливал сладкий крем из мешочка с резной насадкой. Восхитительными волнами крем выползал на пирожные и торты. Дед занимался своим делом и не обращал на меня внимания. Я чувствовала себя невидимкой, и это было удивительно приятно. Я окунала палец в плошку с кремом, съедала пирожное, брала леденец, клала в карман серебристые конфеты – про запас. А старику было хоть бы хны. Потом приходил Антонио и, махнув мне за спиной у деда рукой, тихонько открывал погреб. И оттуда, из этого царства пауков и плесени, часто выныривали – иногда прямо следом друг за другом – Казерта в пиджаке из верблюжьей шерсти и Амалия в темном костюме, то в шляпке с вуалью, то без. При виде их мне хотелось зажмуриться.