Любовь в тягость [litres][L'Amore Molesto]

Он повел меня к выходу, и потом мы побежали к стоянке такси. Под козырьком у входа в метро толпились люди, пережидавшие дождь. Небо почернело, дул сильный ветер, поливал косой, хлесткий дождь. Полледро посадил меня в насквозь прокуренную машину и сел туда сам. Он говорил быстро и с напором, не давая мне вставить слово, будто не сомневался, что мне по-настоящему интересно все то, о чем он рассказывал. Но я слушала рассеянно и вполуха, не пытаясь сосредоточиться на его словах. Было ощущение, что ему просто нужно выговориться и он болтает, с жаром и бездумно, о чем попало, не стремясь донести до меня ничего определенного, – только для того, чтобы стряхнуть с себя волнение. И я не хотела, чтобы его настрой передался мне.

С преувеличенной серьезностью Полледро извинился передо мной за поведение отца. Сказал, что сам поражен, какие тот выкидывает фокусы: старик явно выжил из ума. И сразу заверил, что Казерта ничуть не опасен и у него нет злых намерений. Отец просто неуправляем. Он по-прежнему силен и здоров, много ходит пешком, и его не угомонить. Однажды он украл у сына круглую сумму, после чего исчез на несколько месяцев. А потом вдруг стал сообщать Антонио имена соблазненных им кассирш из магазина Восси, которых Полледро-младший вынужден был уволить.

Пока Антонио говорил, я пыталась уловить исходивший от него запах – но не тот настоящий запах, ощутимый и реальный, какой воспринимается обонянием, подобно запаху пота и табака, заполонившему салон такси. Я принюхивалась к воспоминаниям, которые вели меня к магазину его деда, торговавшего сладостями и специями, – в детстве мы с Антонио часто там играли. Магазин находился в нескольких кварталах от дома, где жили тогда мои родители. Вывеска была деревянной, выкрашенной голубой краской, с надписью “Колониальные товары”. Рядом изображены пальма и негритянка с ярко-красными губами. Эту вывеску в двадцать лет нарисовал мой отец. А для прилавка он выбрал цвет под названием “жженая сиена”, чтобы создать впечатление пустыни. Поселил в пустыне двух верблюдов и человека в куртке и сапогах, засадил ее множеством пальм, не поскупился на кофейные зерна и вдобавок привел чернокожих танцовщиц; над пустыней простиралось густо-синее небо с серпом луны. Я часто наведывалась в тот магазин. Во времена, когда я была маленькой, дети с утра до вечера пропадали на улице и никто не следил за ними. Так что пробраться в магазин ничего не стоило: я выходила со двора и, миновав несколько кварталов, сворачивала за угол и толкала деревянную дверь со стеклянной вставкой и железной перекладиной наискось; звякал колокольчик. Я входила внутрь, дверь бесшумно закрывалась. По периметру она была обита тканью или, может быть, тонкой резиной, чтобы не хлопала. В магазине пахло корицей и сладостями. У порога стояли два раскрытых мешка с кофе. На прилавке – затейливые стеклянные банки с выпуклыми узорами, полные белых, голубых и красных драже, ирисок, разноцветных шариков в сахарной глазури и с сиропом внутри, которые таяли во рту, лакричных конфет самой разной формы – были тут и палочки, и длинные шнурки, и колечки, рыбины, лодочки. Пока такси бороздило затопленные улицы, сражаясь со встречным ветром и дождем, то и дело застревая в пробках, меня наводняли воспоминания, которые вызывали лишь отвращение, и я никак не могла отделаться от них: красный язык Казерты, мои детские игры с Антонио, после которых, запыхавшись, я чувствовала, как сильно бьется сердце, готовое выпрыгнуть из груди; насилие и кровь, ставшие результатом этих игр; все это смешалось со знакомым с детства сладким пряным запахом, которым я мысленно окружила Полледро.