Церковь и политический идеал

«Предки наши, – справедливо писал Н.С. Суворов (1848—1909), – имели непоколебимую веру в то, что православный русский народ есть первый народ в мире. Эта вера в трудные времена спасала Русскую землю от погибели; но она же имела и дурную сторону, порождая неосновательное и вредное самомнение и усыпляя нравственную энергию»[913].

Как следствие, возникает знакомый алгоритм национального существования, списанный с ветхозаветноеврейского, смысл которого заключается в затворе от всего остального мира, как единственном способе сохранения веры и залоге будущего спасения через грядущее торжество и величие Московского царства. Аналогия с Ветхозаветным Израилем, здесь слишком очевидна, чтобы ее не замечать. Разумеется, такой ветхозаветный подход слабо сочетается с христианским вероучением, где проповедуется вовсе не консервация, а иной путь: «Совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни еллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол. 3: 9—11).

Разумеется, ни о какой идеологической преемственности в данном случае говорить не приходится: Третий Рим, как его поняли в Москве, и имперская идея – суть качественно разные категории. И как не согласиться с выводом: «Теории “Третьего Рима” как вдохновительнице русской послесредневековой политики часто придается слишком преувеличенное значение. Когда к ней прибегали в Московии, она служила лишь подсобным материалом для создания национального государства. Москвичи создавали “царство всея Руси”, а не “Римскую империю”, и это они сделали в духе своего времени»?[914]

Конечно же, тенденция национализации и искусственного затвора была не единственной. Русские иерархи прекрасно понимали, от кого Москва получила христианскую веру, да и «Повесть о белом клобуке» в соединении с посланием Филофея звала Россию на широкое имперское поприще. Уж в чемчем, а в узкой национализации церковного духа папистскую идею упрекнуть невозможно.

Едва встав на ноги и одержав важную победу в войне с Польшей, Москва в лице царя Алексея Михайловича продемонстрировала горячее желание сделать свою политику имперской. Для чего, собственно говоря, необходимо было наладить добрые отношения с греками. И царь пишет Антиохийскому патриарху Макарию (1648—1667): «Обязанность наша не о царском только пещися, но и еще более еже есть общий мир Церквам и здраву веру крепко соблюдати и хранити нам. Егда бо сия в нас в целости соблюдутся и снабдятся, тогда нам вся благая строения от Бога бывают»[915].