Церковь и политический идеал

Есть безликий и бесправный приход, и есть клир – нечто среднее между епископатом и прихожанами, обладающий не твердыми правами, а личным статусом, предопределяющий права, блага и степень ответственности/безответственности каждого конкретного лица. Все это носит сугубо субъективный характер – кто и почему близок к верхушке властной церковной пирамиды, статус («честь» и «разряд»), представляет собой явление случайное, основанное на личной близости или интересе, но далеко не часто – на твердых канонических правилах.

Верность нашего епископата духовным традициям Церкви в деле обеспечения «церковной независимости и свободы» хорошо иллюстрирует Синодальный период. Лица, близкие к его деятельности и хорошо знавшие внутреннюю историю вопроса, не раз отмечали, что в недостатках синодального управления виновны в первую очередь сами архиереи, которые действительно должны были представлять собой Русскую церковь, чего на самом деле не происходило[892].

V

Итак, все стало государством, все оказалось проникнутым единым универсалистским духом властного начала. Казалось бы, что еще нужно для развития нашей государственности?! Но, к сожалению, и здесь наши представления о высшем политическом союзе были далеки и от римоязыческих, и тем более от византохристианских. Так, понятие «общего блага», которое являлось для Рима и Византии альфой и омегой государственной жизни, нам было практически незнакомо. Лишь с Петра Великого в нашем лексиконе появилось выражение «о пользе и прибытке общем, который Бог нам пред очи кладет, как внутрь, так и вне, от чего облегчен будет народ»[893].

Следует заметить, что само понятие «государство» почти не фигурировало в русском языке, его заменяли термины «держава», «царство», «власть». Воевали и боролись за царя, Русскую землю, Церковь, веру православную, родных и близких – но не за государство. И хрестоматийное выражение: «Мне за державу обидно!» никак, даже сегодня, спустя много столетий, не трансформируется в, казалось бы, естественную синонимичную фразу: «Мне за государство обидно!» – фальшь для русского слуха очевидна.

Не секрет, что русскому самосознанию издавна свойственно весьма специфическое отношение к власти и государству. Держава – это то, что защищает нас, есть олицетворение силы и мощи Родины. Отечество – наш дом, могилы предков, семья, мать, отец. Но уже власть, как синоним государства, есть нечто чужое, враждебное человеку. Власть боятся, ей повинуются, за нее борются, поскольку она – источник всяческих благ. Однако ради власти, как противостоящего человеку феномена, жертвовать собой не хочется, она либо возвышает над другими, либо губит – смотря, в каких отношениях лицо с ней состоит. При этом власть не отождествляется исключительно с государем: как известно, «жалует царь, да не жалует псарь», а у «псаря»то власти может быть побольше царской. И уж во всяком случае, она обычно ближе и конкретней. Поэтому царя, как лицо, с которым ассоциируется Русская держава, почитают, ему бьют челом и за него гибнут, но власть не любят.