Церковь и политический идеал

За слабой образованностью и полным отсутствием у нас богословской и философской мысли много веков подряд, вплоть до Петра Великого, определение того, в чем заключается наше православие и благочестие, а в чем неправославны остальные христиане, т.е. «нехристи», было отдано на откуп отдельным харизматическим персонам типа протопопа Аввакума (1620—1682) и патриарха Никона (1652—1666). Зато государство в лице царя, властей, иерархии, податей, наказаний и т.п. существовало зримо и явственно. Уж в чемчем, а в существовании царской власти сомневаться не приходилось.

Вполне убедительно эту мысль некогда высказал В.С. Соловьев: «Русский народ в значительном большинстве своем избрал для своего соединения не религиозную, а политическую форму единства, определил себя не как Церковь, а как государство. Кто слыхал в нашем народе о Русской церкви (в смысле социального тела), о патриархе и т.п.? А что такое Русское царство и царь – это всякий понимает»[885].

Нельзя, разумеется, не сказать, что и с практической точки зрения едва ли было возможно иное. Ведь, едва освободившись от татар и начав движение вширь, русские христиане оказались небольшим островком среди многочисленных народовязычников, буддистов и мусульман, волей Провидения присоединенных к нему. И единственной формой этого единства могла стать, разумеется, не Церковь, к которой иноверцы не имели никакого отношения, а лишь сильная держава в лице Московского царя. Как видим, в связке «Церковьгосударство» последнее, конечно, доминировало, а подчас и вовсе покрывало собой Церковь.

Как известно, любая односторонность вредна для человека и общества. Безусловно, государство являет собой высшую форму человеческого союза, где общие, духовные понятия впервые получают преобладание над личным интересом и материальными благами. Но когда государство становится всем, то невольно такое положение дел приводит к растворению в нем и личности, и общества, и самой Церкви.

Как следствие, церковный строй нашего Отечества также едва ли может быть назван хотя бы привычным для православных Поместных Церквей. Да, она приобрела сильнейшее влияние на внутренние и внешние дела, но лишь после того, как слилась с государством, стала его прообразом, символом. Эта ассоциация была тем более легка, что для русского сознания Церковь привычно отождествлялась исключительно с носителями церковной власти, т.е. священноначалием, но никак не со всей церковной полнотой.

Уже древнерусский епископат в большинстве своем черпал свои резервы из местной военной и боярской знати. «Во всяком случае, никто из наиболее известных представителей высшего духовенства древнего Киева не был человеком, оказавшимся в престольном городе волей случаях или превратностей судьбы». Более того, нередко представители церковнополитической элиты Киева были тесно связаны с жизнью княжеского рода и ее главнейших представителей еще задолго до прихода в обители или на кафедры[886].