Белый морок. Голубой берег

— Среди людей принято, встречаясь, приветствовать друг друга. Но я не стану желать вам доброго дня, потому что наперед знаю: он будет самым тяжелым в вашей жизни, — не удостоив шпионку взглядом, такими словами встретил ее Ксендз.

Презрительно-холодный тон, а еще больше чистейший, без малейшего акцента украинский язык вчерашнего эсэсовского офицера неумолимо убеждали задержанную, что это не какая-нибудь игра, а мастерски подстроенная партизанами западня, в которую она так легко попала.

— Так вот, Явдоха Порохня, этой ночью наши люди побывали в Радомышле и навели о вас у местных жителей справки. Теперь у нас нет никакого сомнения, кто вы, чем занимались все время оккупации и зачем появились в лесах возле Змиева вала…

Наверное, она окончательно поняла, с кем имеет дело, и смертельная бледность проступила на ее лице. Нет, Явдоха не зарыдала, не забилась в истерике, как это случалось почти со всеми разоблаченными предателями, а лишь беспомощно опустилась на бревно. И закрыла веки, мысленно проклиная себя за то, что не доверилась, как всегда делала, интуитивному ощущению, когда встретила в лесу незнакомца увальня. А оно ведь подсказывало, криком кричало да подсказывало, что перед нею не кто иной, как переодетый партизан. Как же это она, видавшая виды, так легко купилась?..

— Я знаю, вы меня расстреляете… Что ж, так мне и надо!

— Сначала судить будем. За измену Родине, за кровь замученных невинных советских людей…

— «Судить будем, судить будем»… Зачем эта комедия? Лучше не теряйте времени, а ставьте прямо к стенке!

— Разрешите нам обойтись без ваших советов. Мы привыкли действовать в строгом соответствии с советскими законами и не отступим от своих принципов. А вас я велел вызвать… Нам стало известно, что у вас в селе Погребы есть двухлетняя дочурка, мать, братья… Скажите: вам дороги эти люди?

— А вам какое до этого дело?

— Дело есть. Решая вашу судьбу, мы не можем не заботиться о судьбе ваших родных. Кстати, ни в чем не повинных людей. Ведь из-за вас им придется до конца жизни пить горькую чашу общего презрения и отвращения. А особенно — дочери. Представьте, как нелегко придется ей жить с сознанием, что ее мать — презренная изменница, казненная по приговору партизанского суда. Вот на что вы ее обрекли! Вот какое будущее приготовили!..

Явдоха резким движением закрыла ладонями лицо, закачалась всем телом туда-сюда, будто убаюкивая свое отчаяние, и глухо застонала:

— О господи! Карай уж меня, но отверни гнев от моей крошечки…

— Господь наверняка ей не поможет, а вы могли бы несколько облегчить ее участь. Для этого, собственно, я и пришел сюда.

Будто сорвавшись с привязи, она резко вскочила с бревна, уставила в Ксендза исступленный взгляд:

— Что я должна сделать?

— Ничего особенного. Просто написать родным перед смертью письмо. Написать, что вам надоело так жить, как до сих пор жили, а поэтому вы решили наложить на себя руки, чтобы таким образом искупить все свои грехи. Пускай родные и знакомые думают, что вы добровольно ушли в могилу, а не казнены за кровавые злодеяния против своего народа…