Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

— Погодите минутку, — бросил он.

Я снова подошел к магнитофонам и махнул Нильсу Эрику — тот рылся в ящике с пластинками.

— А ты какой купил бы? — спросил я.

— Никакой, — ответил он. — Музыкальные центры вообще дерьмо.

— Согласен, — кивнул я, — но других тут, похоже, нету. А я покупаю на то время, что я тут живу.

Он посмотрел на меня.

— У тебя что, деньги лишние? Или вы, Кнаусгоры, — судопромышленники? А я и не знал!

— Можно же в рассрочку взять. Вот, гляди, за три четыреста девяносто девять. Это в месяц всего несколько сотен получается.

Продавец выпрямился и заозирался. Это был щуплый мужчина с небольшим животом, в очках в железной оправе и с зачесанной набок челкой.

Я показал на «Хитачи».

— Мне вот эту, — сказал я, — его же можно в рассрочку, да?

— Если у тебя работа есть, — ответил он.

— Я в Хофьорде учителем работаю, — сообщил я.

— Тогда ладно, — он кивнул. — Надо только кое-что заполнить, ты подойди к прилавку…

Пока я заполнял бумаги, продавец пошел за музыкальным центром.

— По-твоему, это правильно? — засомневался Нильс Эрик. — В рассрочку ты в итоге в два раза переплатишь. И в месяц получаются неслабые деньги. Зарплата у нас не сказать чтоб высокая.

Я взглянул на него.

— Ты мне кто, мама? — огрызнулся я.

— Ладно, твое дело, — он снова отошел к пластинкам.

— Вот именно, — буркнул я.

В этот момент со склада вернулся продавец со здоровенной коробкой в руках. Он протянул мне коробку и, пока я ее держал, проверил документы и заглянул мне в паспорт, а когда он убедился, что все в порядке, я отнес коробку к машине и поставил ее на заднее сиденье.

Следующим и последним пунктом программы был супермаркет. Взяв тележки, мы расхаживали вдоль полок и брали то, чего в деревенском магазине не было. Я первым делом ухватил две пачки сигарет. Отойдя подальше, к прилавку с фруктами, я сунул пачки в карманы, по одной в каждый, и как ни в чем не бывало продолжал складывать в тележку продукты. В больших супермаркетах я всегда воровал сигареты, тут бояться было нечего, меня еще ни разу не поймали. Воровство я считал проявлением свободы, возможностью наплевать на всех и поступать, как хочется, а не как полагается. Это был бунт, акт неповиновения, одновременно приближающий меня к представлению о том, каким я должен быть. Я ворую, я принадлежу к тем, кто ворует.