Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

— Та-ак. — сказал он.

— Марианна, — ответил я.

— Ты и Марианну трахнул? — удивился он. — А я и не знал! Чего ж ты не сказал?

Я пожал плечами:

— Личная жизнь-то у меня тоже должна быть.

— Слушай, из всех моих знакомых о тебе я меньше всего знаю! Но это пока только две.

Крупный мужчина с огромным брюхом и вечно разинутым ртом стоял у забора. Он проводил взглядом нашу машину.

— Вот эта семейка — та еще, — сказал я.

— Ты давай не уходи от темы, — не отступал Эспен, — еще трех не хватает. Я потом про своих тоже расскажу, если захочешь.

— Ну ладно. Еще исландка — она прошлым летом работала в киоске с мороженым рядом со мной. Я тогда кассетами торговал в Арендале, и она однажды пригласила меня домой.

— Исландка! — восхитился Эспен. — Звучит прямо чудесно.

— Оно и было чудесно, — подтвердил я. — И еще с двумя просто переспал по разу. Я даже не знаю, как их зовут.

Мы съехали с последней горки. Вдоль реки стеной выстроились деревья. Внизу они расступались, так что видно было маленькое футбольное поле, где три фигурки целились в четвертую, стоявшую в воротах.

— А ты с кем? — спросил я.

— Да сейчас уже некогда рассказывать, — сказал он, — приехали.

— Давай, выкладывай, — потребовал я.

Он засмеялся и остановил машину.

— До завтра! — попрощался я.

— Вот урод! — Я открыл дверцу, вышел и направился к дому.

Прислушиваясь, как постепенно затихает шум двигателя, я думал, что зря так подробно ответил ему. Надо было сказать, что это его не касается. Он бы на моем месте так и ответил.

Почему вообще ему везет, а мне нет?

Для него девушки значили меньше, чем для меня, это да. Не то, чтобы они ему меньше нравились, вовсе нет, но он, наверное, не считал, будто они чем-то лучше его, недостижимые настолько, что с ними нельзя ни говорить, ни делать какие-нибудь обычные дела, он ставил их на один уровень с собой или даже ниже, потому что уверенности в себе ему было не занимать. Так что ему было на них плевать, а они, видя это, стремились завоевать его внимание. В моих же глазах они оставались совершенно недоступными, да, кем-то вроде ангелов; я любил в них все, от просвечивающей на запястье вены до мочки уха, и когда видел очертания груди под футболкой или голую ногу под летним платьем, то внутри у меня словно что-то обрывалось, все вокруг кружилось и меня накрывало всепоглощающим желанием, легким, точно свет, а в нем таилась уверенность, будто все возможно, не только здесь — вообще повсюду, и не только сейчас, а и дальше в будущем. И едва меня охватывало это чувство, как откуда-то изнутри пронзало осознание, похожее на водяной смерч, тяжелое и темное, — отчаянье, покорность, бессилие, — и мир для меня замыкался. Оставалась неловкость, молчание, испуганные глаза. Оставались горящие щеки и острая тревога.