Пугачев

Положительная оценка самозванца преобладала начиная с тридцатых годов прошлого века и вплоть до «перестройки». Впрочем, советские историки старались представить Пугачева живым человеком, у которого даже имелись недостатки. Наиболее развернутую характеристику его многочисленных достоинств и отдельных недостатков дали Ю. А. Лимонов, В. В. Мавродин и В. М. Панеях. Пугачев, считали они, был смел, умен, силен, вынослив, весел, справедлив, добр и отзывчив к горю каждого и народа в целом; «только под конец Крестьянской войны, видя террор и жестокость врага, он ожесточился сам». К тому же, по мнению этих исследователей, Пугачев был заботливым мужем и отцом, лихим казаком и хорошим артиллеристом, а еще любил музыку и песни, умел хорошо и убедительно говорить, «был вспыльчив, но отходчив, обладал умом живым, склонным к фантазиям, которым он сам начинал верить». Однако, по мнению названных авторов, народный вождь имел очень серьезный недостаток: будучи казаком, смотрел «свысока на крестьян, вооруженных топорами и дубинами»[13].

Но во второй половине 1980-х годов вслед за политическими переменами в стране произошла и смена оценок прошлого, порой весьма радикальная. И вот уже известный ученый Н. И. Павленко, можно сказать, посягает на святое. «Под пером иных историков, — пишет он, — крестьянские войны составляют предмет гордости. Между тем они являются едва ли не самым убедительным доказательством отсталости России, ибо несли на себе печать средневековья». С исчезновением цензурных ограничений оценки и пугачевщины, и ее предводителя становились всё резче. Публицист Н. Н. Шахмагонов, помимо тех обвинений, которые обычно выдвигали против Пугачева и его сподвижников еще до революции, неожиданно выдвинул отвергнутое еще екатерининскими властями: якобы восстание было инициировано и проплачено извне. А вот историк В. И. Лесин сравнительно недавно назвал Пугачева «авантюристом», «убийцей», «грабителем» и «похотливым хамом». Интересно, что выдающийся советский исследователь Пугачевского восстания Р. В. Овчинников после политических перемен хотя и продолжал положительно относиться к Пугачеву и пугачевцам, всё же личность предводителя восстания оценивал уже не столь благостно. Перечислив все добродетели, которыми наделяла Пугачева советская историческая наука, он тем не менее отмечал: «Но порою в поступках его проявлялось и плутовство, и коварство, и мстительность, и даже жестокость»[14].