Пугачев

— Что вы его вздумали, беду и с мною делаете, ниравно будет погоня, так — по поимке — и меня свяжут, в тех мыслях, якобы вас подговорил, а я в том безвинно отвечать принужден буду.

— Что ты ни говори, — отвечали Симон с товарищами, — мы назад не поедем, а поедем туда, куда Бог наразумит.

И только тогда, не сумев уговорить зятя и его товарищей вернуться, Пугачев согласился помочь им и даже посоветовал бежать им «на реку Терик», потому что «там-де много живут людей, рек и лесов довольно, и так прожить будет способно. А тамошния-де жители странноприимчивы и вас для житья примут»[74].

Возможно, так оно и было; однако то пассивное участие в побеге, которое приписывает себе Пугачев, все же вызывает сомнение. Дело в том, что во время следствия он частенько пытался переложить вину за свои действия на других; получалось, что если бы не злые люди, он не стал бы самозванцем и вообще не совершил бы в жизни ничего противозаконного. Таким образом, большего доверия заслуживают другие его показания, данные в Москве 4—14 ноября 1774 года, в которых он отводил себе в этом побеге более значимую роль.

Прежде всего, из этих показаний явствует: уже во время пребывания Пугачева у сестры Симон рассказал шурину, что «уже согласился» с несколькими товарищами бежать из Таганрога. В данном случае Пугачев не стал утверждать, что в ответ промолчал или стал отговаривать зятя от побега, а признался, что обсуждал с ним, куда лучше отправиться, и посоветовал, «коли уж бежать, так бежать на Терек», где можно будет обосноваться вместе с семьей. Из показаний самозванца понятно, что сам он решил составить беглецам компанию. Пугачев с зятем составили план побега: сначала в путь должны были отправиться Емельян с сестрой и маленькой племянницей Прасковьей; Симон же «с показанными товарыщами своими, тремя человеки», поедет за ними «спустя неделю-другую», поскольку, если он «скоро за женою побежит, то ротмистр догадаетца, что и жена бежала с ним вместе», «пошлет в погоню, и их тотчас схватают». А тогда, справедливо полагал Пугачев, «и ему достанетца так, как подговорщику».

Итак, всё решено. Федосья «выпросилась у ротмистра как бы для свидания с матерью» и, получив «билет» — письменное разрешение на поездку, могла свободно покинуть Таганрог с братом и дочерью. Где-то в конце июля или начале августа 1771 года они на двух лошадях отправились в путь.

Они находились в дороге «дней с пять», когда их нагнал зять с товарищами.