Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Марк от входа взял направо, стал за квадратной колонной, сверху донизу разрисованной небесами со звездами. До него доходили тихие голоса с другой половины церкви. Потом вдруг послышался смех. Марк выглянул из-за колонны. Перед священником теперь стояли в белых рубахах до пола две девушки лет по восемнадцати. Лиц он не видел, но в их позах была какая-то извечная прелесть, словно это ожившая картина о божественном. Позади девушек бородатые колхозники и принаряженные колхозницы — крестные отцы и матери. Марк снова отодвинулся за колонну.

Повсюду теперь происходит такое. Родители привозят сыновей и дочерей — крестить. Поддались когда-то страху, не покрестили младенцев, а теперь исправляют. А бывшие младенцы уже в возрасте, некоторые из них были комсомольцами, некоторые даже в армии служили.

Как всегда, когда он попадал в церковную тишь, им овладевала грусть, тут же, в этой церкви, особенно. Не впервые он сюда пришел, бывал тут и раньше, и вряд ли мог бы пройти мимо, не зайдя в нее. Стоя за колонной, Марк неотрывно смотрел на икону с ликом тетки Веры. Это не была она, на иконе была написана Богоматерь, но, грешно это или нет, тетка Вера виделась ему в Той, что глядит на него через огни свечей. Но не только это влекло Марка к иконе, а и другое. Он всё еще ощущал себя неотделимым от тех пленных, с которыми был в крепости другого, но недалекого отсюда города. Богоматерь, похожая на тетку Веру, принадлежала к этому его миру, лагерному миру мертвоживых. Она была словно протянувшаяся нить из прошлого. Образ на куске фанеры, исполнен простым углем. Марк часто думал о неведомом художнике. Он не мог знать тетки Веры, но почему же он придал своей Богоматери такое потрясающее сходство с нею? Этот удлиненный нос, напуганные, полные горем глаза, широко распахнутые навстречу людям, этот рот, словно сдерживающий в себе стон — Боже, ведь такой была тетка Вера в минуты горя! Это она вышла тогда под пули с несчастным художником, чтобы принять на свое лицо кровь человеческую.

Кусок фанеры вделали в простую тяжелую раму, повесили на стену у алтаря. Возле него всегда горит много свечей. Люди приходят поклониться этому лику Богоматери, пересеченному полосой засохшей человеческой крови. Он явился в муке, в смерти. В том лагере, в котором когда-то был Марк, случился пожар. Пленные выбегали из горящего здания в узкий двор лагеря, и тут, несчастные, попадали под пулеметный огонь со всех вышек. Тысячи убитых. Вместе со всеми выбежал и художник с написанным им ликом Богоматери. После побоища, какой-то верующий немецкий солдат поднял лист фанеры и привез его в этот городок. С тех пор он в церкви. И священник не позволяет стереть человеческую кровь с лика Богоматери. Может быть, от этой полосы засохшей крови, Богоматерь кажется Марку такой похожей на тетку Веру.

У входа в церковь громкие шаги, немецкая речь. Вошло с десяток золотых фазанов. Так прозвали розенберговских чиновников. Они, действительно, похожи на фазанов. Коричневые мундиры, блестящие пуговицы, пояса, наклейки, нашивки, канты, красные шапки. Германия уже проигрывала войну, ей не хватало солдат, а Розенберг слал в Россию всё новые полки откормленных чиновников — строить германское жизненное пространство на тысячу лет. Марк вдвинулся глубже в тень. Фазаны всё же сняли свои красные шапки. Они обходили церковь, обменивались замечаниями. На миг задержались у Богоматери на фанерном листе, выслушали какие-то негромкие объяснения низкорослого и брюхатого немца, похожего на ученого, вырядившегося для маскарада. Потом ушли, всё так же громко и уверенно топая сапогами.