Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

Если только люди качественно не отличались друг от друга и при этом у каждой группы, обладавшей своим особым качеством, не имелась своя функция и добродетель, они не смогли бы объединиться в государство, политическая практика которого требовала от каждого гражданина практиковать особую добродетель уважения к добродетели своего соседа; и никакая политическая структура, которую они могли бы образовать, не соотносилась бы напрямую с неповторимым нравственным обликом каждого человека, а значит, неизбежно коррумпировала бы его, подчинив своей власти. Когда Макиавелли и Монтескьё настаивали, что лишь в условиях равенства – в значении isonomia – только и возможно проявлять добродетель, они также подразумевали, что равные люди должны активно практиковать добродетель или их нравы подвергнутся порче. Когда теоретики неохаррингтоновского толка связали распад отношений между баронами и вассалами с возрастанием коррупции, они добавили к тезису Харрингтона о том, что равными надлежит управлять свободно или по принуждению, новое представление: кроме прочего, ими можно управлять с помощью манипуляции или ложного сознания. Дабы избежать коррупции, в условиях равенства должна существовать добродетель, и представители гражданского гуманизма XVIII столетия, чье сознание было еще в значительной мере христианским, пытались добиться этого посредством классического разделения на одного, немногих и многих; людям следовало образовать триединство, в котором становились возможны отношения, а следовательно, и добродетель. Впрочем, эти авторитетные представления теперь оказались непригодными. Materia начала казаться слишком монофизитской и одномерной, чтобы ей можно было придать форму, и парадигма zōon politikon находилась в опасности. В произведениях американских мыслителей начала 1780‐х годов явственно слышится разочарование и тревога.

Анализируя содержательное богатство текстов этого периода – все американцы, способные выражать свои мысли в это время, по-видимому, овладели словарем социологии свободы, – Вуд прослеживает возникновение новой парадигмы демократической политики, разработанной лидерами федералистской теории, стремившимися преодолеть кризис, вызванный провалом природной аристократии, – хотя не всегда понятно, хотели ли они найти ей замену или всего лишь возродить ее. Ключевое изменение затронуло новые смыслы понятия «народ». Он уже не представлялся состоящим из различных групп, каждой из которых присущи свои качества и функции, а казался столь единообразным, что едва ли имело большое значение, какие черты ему приписывали. Далее, различная деятельность, связанная с правлением, – по сути, все так же ассоциируемая с законодательством, судом и исполнительной властью, почерпнутыми из теории разделения властей, – как предполагалось, должна осуществляться не напрямую социальными группами, обладающими нужными способностями, а опосредованно, отдельными людьми; их право на власть было связано с тем, что они действовали как представители народа. Вся власть оказалась доверена представителям, и любое осуществление их полномочий служило формой представления народа. Если народ был недифференцированной массой, обладающей бесконечно разнообразными качествами, то он также обладал бесконечной способностью к разграничению различных видов власти и самовоплощению посредством столь же разных видов представительства. Народ прошел долгий путь от флорентийской materia.