Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

Возникло различие между осуществлением власти в правительстве и властью назначать представителей для ее осуществления; и теперь можно было с одинаковым успехом утверждать, что все управление принадлежало народу и что народ совершенно устранялся от управления, оставив заниматься им различным представителям, которые, уже находясь там, где можно научиться искусству управления, приобретали черты старой природной аристократии или специализированных немногих. Руссо, полагавший, что volonté générale1264 никогда не должна участвовать в принятии конкретных решений, вероятно, одобрил бы различие между учреждающим и управляющим народом, и, может быть, присоединился бы к федералистам, поскольку считал, что ridurre, о котором говорил Макиавелли, обеспечивается тем, что народ всегда волен устроить конституционную ревизию, которая потенциально неотвратима1265. В этом отношении, по крайней мере, народ был активен в самом прямом смысле этого слова. Чего бы Руссо не одобрил – и что не является частью рассматриваемой нами республиканской традиции, – так это универсального введения отношений между представителями и представляемыми; и здесь мысль федералистов ближе к Средневековью, чем к Античности, к монархии, чем к республике, – можно даже сказать, ближе к Гоббсу, чем к Локку.

Английская парламентская монархия строилась на том, что король повелевал графствам и городам избирать представителей, получавших право вместе с ним самим и его советом участвовать в управлении королевством, и власть таких представителей со временем существенно возросла. Однако, как явствовало из повеления короля, распорядившегося наделить их всеми полномочиями в вопросах, которые он считал нужным передать в их ведение, в каком-то смысле им было разрешено лишь отчасти делить обязанности подлинного представителя королевства – самого короля, с точки зрения любой теории инкорпорации представлявшего королевство, как голова – тело. Как только представительство превратилось в средство создания и учреждения суверена, акт выбора – или признания – представителя стал логически почти противоположным участию в управлении; скорее это был речевой акт, провозглашавший, что существует человек, чьи действия настолько авторитетны, что их можно считать равноценными собственным. Гоббс, излагая это толкование с поразительной ясностью, указывал, что суверенное собрание представителей в этом отношении ничем не отличается от суверенного и представительного индивида. Выбор представителя означал уступку, передачу другому лицу собственной полноты власти и собственной persona, если не собственной индивидуальности, и теоретики республиканского гуманизма, которых прежде всего интересовало утверждение нравственной личности в гражданском действии, имели основание спросить: не исключало ли понятие представительства добродетель? Как я могу поручить другому быть добродетельным вместо меня, за меня и под моей личиной? Конечно, в основе моральной теории Гоббса и в самом деле лежало утверждение, что лишь когда человек станет способен воспринимать чужие действия, как собственные, у него появится способность к гражданской морали1266, но zōon politikon, существо, гражданское по своей природе, должно действовать без посредников, в своем собственном лице. Руссо, неоднозначный с точки зрения классической традиции философ, считал, что в самом по себе выборе представителя добродетели не заключалось, а потому народ, которым правили выбранные им самим полномочные представители, не был свободен1267.