Электронная книга - «Ошибка 404 (СИ)». Краткое содержание книги:
— Он вас шантажировал? — Ленка подала Неустроеву стакан воды. Тот жадно выхлебал, закапав воротник.
— Да.
— Чего он хотел?
— Сначала, чтобы я его официально нанял для занятий с Крисом. А потом… я узнал, что… что он совратил Криса. Я их видел, в постели… Прости, Валя, я должен был предупредить, но не мог, он держал меня за жабры… Что я мог? Только опять орать! Чуть не задушил гада. И он потребовал место в банке. Я понял, что это будет разрастаться, что я в ловушке собственной лжи. Я ушёл. Разрубил узел и всё бросил. Молчу, не вижу, не слышу… Даже газеты не читал, в Интернет не лазил. Стал кержаком-медоваром. Хотя, конечно, узнал потом, что Сатаев женился на Вале, что стал генералить в Сигме. И вроде даже успешно…
— Боже… Боже… Боже… — Валентина закрыла лицо руками и качалась из стороны в сторону. Все застыли, и казалось, что качались вместе с ней. И воздух в палате пропитался тягостным запахом безысходности. Нарушать её горе утешениями или нравоучениями было бы верхом святотатства. Но один голос всё-таки посмел нарушить:
— Кто же этот Сатаев? Почему его здесь нет? — И все взоры вперились в того, кто это высказал. В Криса. И опять пауза. Но теперь безвкусная. Растерянность, недоумение, абсурд — всё вместе перемешалось. Валя театрально воздела руку, налила глаза влагой и эпично, как в кино («Господа, господа, вы звери…»):
— Это же Кирилл… Ты его не помнишь?
Крис сглотнул и откинулся на подушку:
— Я понимаю, должен помнить…
— Тс-с-с… Без паники. Это даже здорово, что ты его не помнишь, — вдруг материализовался из угла невидимый до этого момента докторишка в очках. — А остальных ты помнишь? — Крис сначала кивнул, но потом мотнул головой, он вопросительно уставился на Сергея и Ленку. Деркачу захотелось плакать. Сердобольной Ленке тоже.
— Он вспомнит! — воскликнула Валентина. Кого она имела в виду?
— Простите… Я устал, — Крис прикрыл глаза. — Всё сразу навалилось… Папа. Дядя Макар. И этот человек, он похож на какого-то артиста и на папу… А можно мне какой-нибудь ноутбук? Мне нужно записать. Это важно…
Доктор хоть и сморчок сморчком, а решительно всех выставил. Валентина устроила истерику («Что мне делать? Что мне делать? Я так его люблю! У нас дочь!»). Макар Владимирович её молча выслушивал, а потом схватился за сердце, и истерика перекочевала в кабинет врача.
Сергей и Ленка сидели на изрезанной именами скамье с высокой спинкой и долго молчали.
— Эй! Деркач! Твоя очередь геройствовать! — где-то он уже слышал это, где-то в прошлой жизни, которая покрылась мхом и зелёными новогодними иголками. — Ты чего раскис?
— Он меня не помнит.
— Он жив! Он в сознании! И даже хочет ноутбук! Он не помнит своего чёртового Сатаева!
— Он не помнит меня.
— Так это твой шанс. Будь рядом с ним. Ты ведь не Сатаев! Не перекинешься на матушку? Будь собой, в тебя невозможно не влюбиться.
— Тогда почему ты меня гонишь?
— Потому что я счастья хочу, пока не поздно. А мы с тобой превратились в двух сиамских пенсионеров. Эта вселенская печаль в твоих глазах остоебенила мне; боюсь, что заражусь и буду тоже инфузорией в туфельках. А тебе, Деркач, надо уже определиться. Уже сейчас! Либо ты… Сейчас. Пасодоблем выступаешь обратно к мальчику. Либо… Со мной. И оставляешь Криса его судьбе.
Деркач завис. Оскалившаяся Фемида с весами, как с коромыслом, выплясывала перед ним. На одной чаше Ленка: Ротонда, порванные чулки, «Танчики», кефир, вонючие бомбяги, её фирменный плов с черносливом, руки крестом, мягкие губы вкуса жареного лука и «Серенький мой» после оргазма. На другой: чёрное, громкое, стремительное, сомнительное и даже без памяти. На этой стороне надо бороться, надо знакомиться, надо начинать со старта, а не со средины дистанции… надо досчитать… До скольки? До десяти? До шестидесяти шести? До тыщ-щ-щи? До вечности? И что тогда? Будет всё понятно? Будет легко? Нет. Она права. Нужно выбрать. Адреса или адрес. Ту би ор нот ту би… Сергей похлопал себя по карманам. Курева не было. Помощи не было. Встал.
— Лен. А как же ты?
— Буду рожать.
— В смысле? — Деркач повернулся.
— В смысле сделают мне инсеменацию и будет у меня маленький Шон Бин. И уж я его воспитаю настоящим мужиком! И никаких арбалетов на день рождения! И папочка с другом по воскресеньям исключён!
— Лен, ты чокнутая.
— Угу. Только вот что… ёлку на Новый год будешь ставить ты. Каждый год. — Деркач двинулся обратно, в сторону клиники. В сторону Криса. И услышал уже как бы с угрозой: — В среду тебе надо быть в том центре на Московской, в двенадцать! Не пей в среду! Среда моя!
***
Макар Неустроев умер от инфаркта уже через месяц. На похоронах бывшего банкира было четыре человека: женщина из окна, взрослый бледный внук, бесконечно смотрящий на часы, и двое неуместно влюблённых. Хотя вроде не обнимались, не держались за руки, не любовались друг другом. Совсем молодой, который с дырками в ушах, принёс на могилу детскую игрушку — арбалет. Более взрослый положил традиционные гвоздики.
Валя больше не называла себя «Ивон». Она посвятила себя благотворительности. Основала фонд помощи позвоночным больным. Даже снималась в роликах для телевидения. Святая женщина — всю себя посвятила тем, кто не мог ходить, кто был прикован. Таким, как Сатаев. Он остался генеральным директором банка, директором в инвалидном кресле. Банк не просто возобновил лицензию — стал лидером инвестиционного рынка. Самый безопасный, самый передовой и технологичный… Как и его директор — совсем безопасный, совсем стерильный, почти честный, как анализы натощак. Вокруг сухопарого красавца крутились супермодели и супербляди, но напрасно. Он возбуждался, только наблюдая за курсом акций или когда его Анет играла на рояле Шопена. Шопена он боготворил. Красота к красоте…
Художник Кеша Великанов переехал в США с новым бойфрендом и там продал картину «Сон» в музей Гуггенхайма. Он стал знаменитостью. Особняк под буквами Голливуда, тусовки на Майами-Бич, синдикационные ток-шоу, шляпы и пиджаки от Веры Вонг. Правда, новых идей не было. Апельсины потеряли свою свежесть.
А Ленка всё-таки дала от ворот поворот умнику-Гулливеру из Москвы и родила девочку — Маньку. И серые глаза, и короткие брови, и узкие губы, и прямолинейность, и волосы соломой — всё Ленкино. От Шона Бина только любовь к притворству. Каждый год ждёт отца, который прилетит из Амстердама — как говорила Ленка, «в голубом самолёте». И он прилетал. Один. Кристоф в России не показывался. Он стеснялся Ленки. Зато присылал Маньке из Амстердама гаджеты и собственноручно придуманные игры. За Кристофа Патека сражались IT-компании Старого и Нового света. Он тоже знаменитость. Манька представляла его драконом — Ночной Фурией, добрым и сильным одновременно. Повелитель пиксельного мира.
Она не знала, что Кристоф семь лет сражается с драконами памяти и беспрестанно кладёт свою голову на гильотину малоинвазивной немецкой терапии. А её отец поддерживает в нём желание бороться и жить. Как может. Кефиром, прогулками по Вонделе, старыми пиндосовскими комиксами, яблочным глинтвейном, тупыми боевиками, новой музыкой, особенно новыми вещами «Пранкера»… И желание билось, пока третья аневризма не поставила точку. Жирную. Летнюю. Лёгкую, как временный сбой в системе, «страница удалена или перемещена». Зато никаких ошибок.
***
«Деркач! Сколько можно страдать? У меня гардина рухнула. А Манька завела енота. Едь уже! И ваще… ты недостоин меня, Деркач!»