Белый морок. Голубой берег

— Я понимаю, товарищи, все это из-за меня, — первым нарушил напряженную тишину Квачило. — Вы боитесь посвящать меня в свои тайны и хотите как-то отшить от дел. Но я и сам не хотел бы для вас быть обузой, если мне не доверяют…

— Скажи, ради бога, какой обидчивый! А почему мы должны верить каждому встречному? Кто ты такой и чем, собственно, заслужил наше доверие? — резко, с нескрываемым недружелюбием спросил самый старший среди партизан Яков Новохатский.

Однако Квачило не смутился, а спокойно ответил:

— Я терроризированный оккупантами человек, который хочет отомстить за свои страдания. Разве этого мало?

— Очень даже мало! Оккупантам сейчас каждый порядочный человек мстит где может и как только может, но мстить под руководством прославленного Калашника — такая честь не для всех. Не забывай, если мы и приняли тебя в свои ряды, то только из уважения к нашему давнему помощнику Юхиму Опанасюку.

— Я могу лишь сердечно благодарить за это. Но ощущать на каждом шагу, что тебя остерегаются, тебе не доверяют… Скажите, что я должен сделать, чтобы заслужить доверие?

В ответ — ни слова.

— Клянусь, я оправдаю ваше доверие!

Вот такой разговор нравился Кириллу. Он свидетельствовал, что Квачило, наслушавшись о таинственных партизанских лазутчиках и секретных генеральских пакетах, наконец понял, к каким тайнам приобщила его судьба, и не на шутку перепугался, когда почувствовал, что легко может выпустить из рук едва ли не единственный шанс проникнуть в святая святых калашниковского соединения. А именно этого и добивался Кирилл, затевая этот разговор. Потому что слишком уж все просто и легко давалось «родичу». Благодаря Опанасюку он без малейших усилий оказался в их группе, только из уважения к Опанасюку они чуть ли не за ручку водили его за собой, охраняли, делились куском хлеба и раскрывали душу, а он лишь сопел да воспринимал это как должное. Еще, чего доброго, решит, что осчастливил их своим присутствием. Поэтому Кирилл и решил напомнить ему: в среду партизан нелегко попасть, но еще труднее завоевать их доверие!

— Товарищ командир, а может, стоит поверить Степану? — уже по собственной инициативе продолжает играть роль Гриц Маршуба. — Он ведь лебединский, а там плохие люди просто не зачинаются. По себе знаю…

Среди присутствующих прокатился смешок, который мгновенно снял напряжение.

— Ладно, — махнул рукой Кирилл. — Если уж раз нарушил партизанский устав, нарушу и вторично. Как говорят, семь бед — один ответ. Но пусть лишь попытается подвести…

— Да господь с вами, никогда этого не будет!

— Тогда айда в село. Только, хлопцы, смотреть каждому за четверых! Собой мы можем рисковать, но другом генерала — ни за что.

Что это за «друг генерала», партизаны уже давно знали: про воропаевского управителя Казимира Дембу, или, как его называли местные жители, «бешеного правителя», ходило много разных слухов. Говорили, что появился он в этих краях вскоре после вступления фашистских войск вместе с бароном Бунге, которому до революции принадлежали все леса и пахотные земли в округе. Барон с неделю прослонялся по своим владениям, которые давно уже стали передовыми коллективными хозяйствами, посмотрел, как разрослось некогда нищенское полесское село, да и улетучился обратно в Германию. А в бывшем его имении, в Воропаевке, поселился услужливый и чванливый Демба, которому Бунге поручил привести в порядок родовое поместье. И новоиспеченный управитель с особым рвением приступил к делу. Прежде всего навербовал где-то из проходимцев целую свору охранников и надзирателей и, чтобы любые их действия в Воропаевке выглядели законными акциями, с благословения гебитскомиссара одел в полицейские мундиры. Потом устроил так называемую тотальную ревизию и до копейки подсчитал убытки, причиненные барону, пока его владение пребывало в руках мужицкой черни при большевиках. Сумма, разумеется, оказалась такой астрономической, что если бы он даже реквизировал у воропаевцев все имущество до последней нитки, то и тогда не было бы покрыто и десятой ее части.